Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии


ОТНОШЕНИЕ РУССКОЙ ЦЕРКВИ К ДРУГИМ ЦЕРКВАМ



I

Две, хотя и несущественные, перемены представляет период монгольский в иерархических отношениях Русской Церкви к Церкви Греческой. Первая перемена состояла в том, что русские теперь большею частию сами избирали себе митрополита без предварительного согласия Цареградского патриарха и патриарх утверждал избранного таким образом, чего прежде не бывало. А вторая — в том, что Русская митрополия, доселе постоянно единая, не раз разделялась теперь по воле и против воли патриарха на две и на три митрополии. Весьма любопытны в настоящем случае две патриаршие, или соборные, грамоты того времени, из которых можно видеть, как смотрели тогда сами греки на обе означенные перемены или, по крайней мере, какой старались дать им смысл и значение. Мы тем более считаем нужным остановиться на этих грамотах, что рассмотрение их дает нам повод высказаться прямее о всем вообще отношении Цареградских патриархов к нашей Церкви, какое было доселе и которое с окончанием настоящего периода вступило в новый фазис.

Не знаем, под каким условием согласился Цареградский патриарх утвердить и рукоположить митрополита Кирилла II, избранного в России, и затем под каким условием он утвердил и рукоположил святителя Петра, также избранного в России. Но по случаю утверждения в митрополитском сане святителя Алексия, избранного в России, состоялось в Константинополе соборное определение, выраженное в следующей грамоте патриарха Филофея: “Святая кафолическая и апостольская Божия Церковь по данной ей свыше благодатию Христовою необоримой силе и крепости, всегда и все устрояющая к полезнейшему, показывает свою заботливость и попечение о всех, повсюду обретающихся святейших Церквах, чтобы они были руководимы и управляемы хорошо и по закону Божию; в особенности же заботится и печется о тех святейших Церквах, которые находятся в дальнем расстоянии и отличаются многочисленностию народа и величием царской власти, исполняя в отношении к ним то, что ей прилично и что составляет ее обязанность, а всего более стараясь об освящении и пользе душ. Посему-то и святейшую митрополию Киева и всей России, которая имеет многую и великую власть и населена многочисленным христоименитым народом и в которой прославляется имя Божие, святая Божия Церковь в великой содержит чести и всяким образом желает о ней заботиться, ей содействовать и помогать, тем более что вблизи ее пределов есть много нечестивых и огнепоклонников. И потому, как в прежние времена в многообразных и благих видах попечения о ней, Церковь поставляла на ее иерархическое предстоятельство с подобающею осмотрительностию знаменитых и обладающих многими преимуществами священных мужей, так подобным образом и ныне она имела великое старание найти и избрать из числа живущих в богознаменитом, богохранимом и богопрославленном Константинополе мужа, известного и сияющего добродетелию, отличного и славного по силе слова, опытного в священных канонах и основательно знающего благочестивые законы, и, поставив его архиереем, послать отсюда для хорошего и надлежащего управления помянутою святейшею Церковию...” Остановимся. В приведенных словах, очевидно, выражено то начало, которым постоянно руководствовались Цареградские патриархи при назначении архипастырей для Русской Церкви с самого ее основания. Каково же это начало? Нельзя вполне не согласиться с тою мыслию, что чем многолюднее была Церковь Русская и отдаленнее от главного центра ее высшего управления, чем более угрожало ей опасностей со стороны соседних язычников, тем естественнее и обязательнее было для патриархов давать ей митрополитов самых благонадежных и достойных как по образованию и добродетели, так особенно по архипастырской ревности. Но следует ли отсюда, что таких митрополитов патриархи должны были избирать для Русской Церкви только в Греции и Константинополе, а не в России? Пусть это еще могло быть необходимым в первое столетие, но ужели ж оставалось необходимым и в три последующие столетия нашей церковной жизни? Греция отнюдь не была тогда так богата достойными кандидатами для занятия высших степеней церковной иерархии и Россия не была так бедна. Случалось, что и на патриаршую кафедру в Константинополе избирали людей и малоученых, и малоспособных, и невысокой нравственности [337]. А из числа 25 митрополитов, присланных к нам из Греции в первые четыре с половиною века, едва можем насчитать пять-шесть иерархов, которые отличались просвещением и благочестием, все же прочие (кроме служения церковного и управления) ничем не заявили себя и не оставили почти никакого следа в нашей истории; один даже (Иоанн III) был, по выражению современного летописца, “некнижен, и умом прост, и просторек” [338]. Между тем как из шести русских по происхождению митрополитов, бывших у нас в тот же период, все, кроме Пимена, известны и по достаточному образованию и по благочестию или, по крайней мере, по благочестию. И без всякого труда можно указать еще теперь на природных русских иерархов того времени, которые могли бы с честию занимать кафедру Русской митрополии, каковы Нифонт Новгородский, Кирилл Туровский, Симон Владимирский, Кирилл Ростовский, не упоминаем уже о наших великих иноках-подвижниках. В приведенных словах патриаршей грамоты говорится, будто патриархи каждый раз старались присылать к нам из Константинополя митрополита, отличного по силе слова и опытного в священных канонах. Но если бы и действительно таковы были присылаемые к нам митрополиты-греки, какую пользу могли приносить они русским своим красноречием, когда сами не знали по-русски и по-славянски? За исключением двух-трех из этих митрополитов, от которых сохранились памятники их благовестия, о всех прочих даже не замечено в летописи, говорили ли они когда-либо поучения к народу. А о природных Русских митрополитах, Иларионе, Кирилле, Петре, Алексии, мы знаем достоверно, что они проповедовали народу, и их проповедь, без сомнения, была ему понятна. Допустим также, что митрополиты, присылавшиеся к нам из Греции, быть может, и обладали основательными познаниями в церковных канонах, но они нимало не содействовали распространению этих познаний между русскими и, привозя с собою и для себя греческие списки Кормчей, не позаботились в продолжение двух с половиною веков ввести во всеобщее употребление в России славянскую Кормчую. Уже митрополит Кирилл II, родом русский, достал список этой последней Кормчей от болгарского деспота, и с того времени списки ее начали умножаться в нашей Церкви. Но послушаем далее грамоту патриарха. “А так как, — продолжает он, — боголюбезнейший епископ Владимирский кир Алексий, рожденный и воспитанный в тех пределах и преданный благочестию и добродетели, пользовался духовною любовию и расположением и от преосвященного архиерея всей России кир Феогноста, который избрал его на это иерархическое начальство, доверил ему, как способному, начальствовать над душами, и (управлять) делами, и пользоваться его правами и возвел его в достоинство епископа; так как почивший архиерей кир Феогност, зная его таковым по самому опыту и по делам, отнесся писанием к (нашей) святейшей и великой Божией Церкви, представляя его как достойного и способного управлять иерархически и самою святейшею митрополиею Киевскою и всея России, что и мы после обычного тщательнейшего расследования нашли совершенно справедливым и согласным с свидетельствами о нем (Алексии) возвращающихся оттуда сюда римлян (греков) и с похвальными отзывами о нем самих россиян, приходивших сюда в разное время; наконец, так как и благороднейший великий князь, вожделеннейший и возлюбленнейший о Господе сын нашей мерности кир Иоанн писал о нем к державнейшему и благочестивейшему моему императору и к святой великой Божией Церкви, то мы, хотя это вовсе необычно и небезопасно для Церкви, основываясь на таких достоверных и согласных свидетельствах и на добродетельной богоугодной его жизни, рассудили, да будет так, впрочем только в отношении к нему одному — кир Алексию. Но отнюдь не соизволяем и не полагаем, чтобы впоследствии и кто-нибудь другой из обитающих в России был там архиереем; напротив, пусть поставляется туда только из сего богознаменитого и богопрославленного и благоденственного Константинополя муж, украшенный добродетелию и благими нравами, известный и воспитанный по сказанному в силе слова и опытном знании церковных законов, чтобы сам собою, не нуждаясь ни в ком со стороны, удобно мог и представляющиеся канонические вопросы решать с соблюдением церковных правил и живущий там христоименитый народ приводить к спасительной пажити. Мы определяем, чтобы и преемники наши на патриаршем престоле соблюдали это наше постановление хорошее и весьма полезное в домостроительстве Божией Церкви. Посему мерность наша вместе с находящимся при нас священным и Божественным Собором сошедшихся сюда преосвященных архиереев, честнейших возлюбленных о Господе братий и сослужителей наших: Халкидонского, Меленикского, Понтоираклийского, Родосского, Христопольского, Митиленского, Апрского, Мадитского, Каллиопольского, Тенедского, Гарельского и Ексамильского, поставила сего кир Алексия полным митрополитом Киева и всея России, переместивши и возведши его на этот престол как больший по присущей ему добродетели и прочим духовным совершенствам, как выше писано, с согласия и разрешения державного и благочестивейшего моего императора, мужественного воителя и хранителя церковного благоденствия, и благочиния, и Божественных и благочестивых догматов. И так возведенный и поставленный в совершенного митрополита Киевского и всея России по церковному и каноническому чиноположению и из начала сохраненному преданию, посылается этот преосвященный митрополит Киева и всея России кир Алексий, возлюбленный во Святом Духе брат и сослужитель нашей мерности, избирается и отправляется туда архиереем так, как бы один из здешних...” и прочее [339]. Здесь невольно чувствуется опять несправедливость. Если в России нашелся человек, каков святой Алексий, которого и в России и в Греции признали достойным митрополитского сана; если для патриарха оказалась возможность убедиться в его способности к управлению Русскою Церковию, то не естественно ли было ожидать такого постановления, что и на будущее время, когда в России будут избираться подобные же люди для занятия митрополитской кафедры, патриарх никогда не откажется утверждать их на этой кафедре, разумеется, после надлежащего удостоверения в их способностях и достоинствах? А патриарх, напротив, постановляет, что возведение Алексия на Русскую митрополию пусть считается только исключением из правила, что впоследствии никто другой из обитающих в России не будет удостоен этого и что на будущее время митрополиты должны посылаться в Россию непременно из Константинополя, — мужи украшенные добродетелию, сильные словом и опытные в знании церковных законов. Не выражает ли этим патриарх, что между русскими в последующее время уже не могут являться подобные достойные люди или что если бы они и явились когда-либо, то они не могут и не должны быть возводимы на митрополию Русской Церкви потому единственно, что родились в России, а не в Греции, не в Константинополе? “Это необычно и небезопасно”, — замечает патриарх. Необычно — так, хотя святой Алексий был уже третий митрополит, избранный в России и утвержденный патриархом. Небезопасно — с этим вполне согласиться нельзя. Избрание и поставление митрополита из русских для Русской Церкви могло бы быть небезопасным только в таком случае, когда бы избрание происходило без всякого разбора, а поставление без всякого удостоверения в личных качествах и благонадежности избранного. Но в таком случае и избрание грека на митрополию Русскую, хотя бы он был из самого Константинополя, могло бы столько же быть небезопасным. А надобно иметь в виду русских, подобных митрополитам Кириллу II, Петру и Алексию, вполне способных к управлению Церковию, избранных и поставленных с надлежащею осмотрительностию и после строгого испытания. От таких митрополитов Русских, без сомнения, нельзя было бы ожидать ничего опасного и худого для церковного управления, напротив, следовало бы ожидать только доброго и полезного. Скажем более: такие митрополиты Русские были бы несравненно полезнее для Русской Церкви и более бы соответствовали своей цели, нежели митрополиты, присылавшиеся из Греции. Принадлежа и по рождению и по воспитанию иной стране, избранные и поставленные Греческим патриархом с согласия греческого императора, митрополиты-греки, хотя, конечно, могли по сознанию своего пастырского долга и по христианской любви ревностно заботиться о Русской Церкви, но сердце их естественно более лежало к их родине, нежели к России, и они скорее и охотнее могли преследовать интересы своих соотечественников, своего государя и патриарха, нежели интересы русских князей и народа. Русские, с своей стороны, неизбежно должны были видеть в этих митрополитах пришельцев, чуждых им по языку и по всему другому, и хотя глубоко уважали их сан, но не могли питать к ним искреннего, родственного влечения и сочувствия. Совсем иное было бы при митрополитах Русских. И они сами имели бы более побуждений трудиться с полным усердием и любовию для родной Церкви и своего народа, и народ естественно более бы понимал их, более им сочувствовал, более любил их и повиновался им. Примеры святого Петра и особенно святого Алексия, этого великого патриота, который столько сделал не только для духовного, но и для гражданского блага своего отечества, служат тому живым свидетельством. Митрополиты в России получали очень богатое содержание. На что ж употребляли его митрополиты-греки? Мы не знаем, чтобы они уделяли хоть часть его на пользу России, например для построения церквей, монастырей, кроме того случая, что митрополит Фотии основал для себя на своей митрополитской земле небольшой монастырек — Новинский [340]. Всего вероятнее, они отсылали свои избытки в Константинополь, в казну патриаршую и даже царскую. Невольно припоминаются здесь, может быть, резкие, но едва ли не правдивые слова Витовта: “И то есмы на них (императоре и патриархе) гораздо познали, што ж они хотят того, штобы по своей воли ставити митрополита, по накупу, хто ся у них накупит на митрополью, штобы таковый в их воли был, зде бы грабя, пусто чиня, а к ним выносил” [341]. Недаром же патриарх Иосиф незадолго до Флорентийского Собора, рассуждая с приближенными своими, что можно бы открыть Вселенский Собор не в Италии, а в Константинополе, говорил: “Кто приедет сюда с Запада, тот не будет иметь нужды в нашем вспоможении. Но если бы и потребовалось для того до ста тысяч аспров, можно было бы собрать с епископов. Митрополит Русский один привезет такую сумму. Из нее император может взять до двадцати тысяч; столько же может он получить и с архиепископов Грузинского и Пекского (Сербского). Восточные патриархи могут дать по две тысячи или, по крайней мере, по тысяче флоринов, из наших богатые дадут по 1000, другие — по 600, иные — по 300 и по 100 аспров” [342]. Отсюда можно заключать, что Русская митрополия считалась богатейшею из всех митрополий и епархий Вселенского патриарха и что от Русских митрополитов в Константинополе привыкли ожидать огромных приношений и пожертвований. Не здесь ли скрывается самая тайная, но и самая главная причина, почему патриархи так долго и так упорно держались обычая назначать в Россию митрополитов-греков из числа своих приближенных? Конечно, и митрополиты, выбранные из среды русских, могли по временам посылать дары в казну патриаршую, но с большею охотою они жертвовали свои избытки на пользу своей Церкви и отечества. Например, митрополит Ефрем построил в Переяславле и других местах несколько церквей, устроил общественные больницы, странноприимницы и оградил город каменною стеною; святой Петр митрополит соорудил первый каменный храм в Москве; святой Алексий устроил на свой счет четыре монастыря. Если бы патриархи Константинопольские действительно имели в виду только благо Русской Церкви, то им следовало бы поставлять на Русскую митрополию преимущественно, если не исключительно, из русских; следовало бы употреблять все меры, чтобы в самой России могли приготовляться достойнейшие кандидаты для этого высокого сана; следовало бы постоянно и настоятельно внушать и князьям и иерархам русским, чтобы они заводили училища и заботились о распространении просвещения, особенно в духовенстве. Между тем в продолжение четырех с половиною веков мы не видим ничего подобного со стороны Цареградских патриархов. И по прошествии такого длинного периода, в который Россия находилась под их преобладающим влиянием и руководством, она осталась почти на той же степени духовного развития, на какую вступила еще в первое столетие после принятия христианства.

Как твердо держались Цареградские патриархи обычая посылать в Россию митрополитов из Греции, так же твердо держались они и мысли, чтобы Русская митрополия оставалась всегда единою и нераздельною под властию одного первосвятителя. Но случались иногда уклонения и от этой мысли и Русская Церковь разделялась на две и на три митрополии. Объяснению этой мысли и особенно уклонений от нее посвящена грамота Константинопольского Собора 1389 г. [343] Она начинается так: “Вся Русская епархия с самого начала определена была быть паствою, управляемою одним митрополитом, именно с тех пор как русские сподобились носить имя христиан и подчинились нашей великой Христовой, апостолической и кафолической Церкви. Конечно, не просто, как иной сказал бы, и не случайно Божественные мужи устроили, чтобы многолюдный, тмочисленный, почти, можно сказать, бесчисленный народ имел одного предстателя и общего учителя. Так как земля Русская велика, разделена на многие и разные мирские области и на столько же управлений, многих имеет князей, еще более местоблюстителей и так как помыслы этих князей разделены не менее самых дел до того, что многие друг против друга восстают, и нападают, и подстрекаются на раздоры, мятежи и междоусобия, то Божественные мужи, провидев это Божественным духом, как истинные последователи миротворца милосердого Христа, желая наставить всех в любви, мире и взаимном единении не словом только, но и делом, применить к Божественному учению человеческое знание и усмотрев, что не к добру и не к пользе будет, если и духовная власть на многие части распадется, что, напротив, один митрополит может быть связию и как бы союзом одних с другими, не имея возможности мирскую власть подчинить одному, учредили там одну власть — духовную. Благое устроение! Ибо подчиненные одному первосвятителю и им руководимые и сами с собою и друг с другом могли примиряться в почитании одной главы, поставленной по примеру единой главы, Иисуса Христа, Которым, по словам апостола, все тело церковное слагается, и составляется, и в единении совершается”. Не станем доискиваться других причин, по которым патриархи Цареградские могли или должны были заботиться о том, чтобы вся земля Русская составляла одну митрополию, не более. Согласимся, что они имели в виду только пользу России. И эта польза действительно была несомненна. Разделенные между многими князьями, из которых каждый хотел быть самостоятельным и преследовал личные цели, еще более разделяемые постоянными междоусобиями, кровопролитиями, враждою, русские связывались между собою почти исключительно одною духовною властию митрополита. К нему, как духовному центру, невольно обращались все: нередко относились князья по делам духовным, постоянно тяготели епископы разных княжений русских, а чрез епископов тяготело все духовенство и весь народ. Весьма хорошо понимал это значение митрополитской власти Иоанн Данилович Калита, когда просил и упросил святителя Петра переселиться на жительство в Москву; понимали и другие князья, завидовавшие успеху московского князя; понимали, в частности, князья галицкие, литовские, старавшиеся добыть себе особого митрополита и тем прекратить всякое тяготение своих подданных к Москве. Но если так, если единственно из желания блага России патриархи оставляли ее под властию одного митрополита, то зачем же иногда они допускали разделяться Русской Церкви на две и даже на три митрополии? Соборная грамота, которую мы рассматриваем, всячески старается оправдать в этом патриархов, за исключением одного, и сваливает всю вину на нас — русских.

“Первым виновником, — говорится в грамоте (излагаем ее своими словами с возможною краткостию), — разделения Русской митрополии и смут, от того происшедших, был митрополит Алексий. Он неодинаково был расположен ко всем князьям, неодинаково заботился о всей своей пастве и оставлял без своего архипастырского призрения всю Литовскую землю и Киев. Сделавшись опекуном малолетнего великого князя Димитрия, он весь предался одному попечению о нем и, имея в руках своих светскую власть, исключительно радел о Московском княжестве и возбуждал между князьями междоусобия и кровопролития, вместо того чтобы быть их миротворцем. Патриарх убеждал его чрез свои послания, чтобы он оставил такой образ действий, неприличный духовному сану, Алексий не послушался. Патриарх присылал в Россию своего посла, инока Киприана, чтобы митрополит, вместе с ним посетил Литовскую и Киевскую землю, которой не посещал 19 лет, и примирился с литовскими князьями, Алексий акже не послушался и даже не удостоил патриарха своего ответа. Тогда литовские князья обратились к патриарху с просьбою дать им особого митрополита, угрожая в противном случае предаться с своими подданными Римскому папе. И патриарх решился избрать средний путь: рукоположил литовцам митрополита Киприана, но с тем чтобы он до смерти Алексия был только митрополитом Литовским и Киевским, а по смерти Алексия сделался митрополитом всей России”. Такое обвинение, взведенное Собором Константинопольским на нашего первосвятителя Алексия через десять лет по смерти его, никак не может быть названо справедливым. И, во-первых, отнюдь не с Алексия, а еще прежде его и, следовательно, не по его вине началось разделение Русской митрополии. Патриарх Иоанн XIV (1341-1347) учредил особую митрополию в Галиче, подчинив ей пять епархий, бывших на Волыни, и хотя эта митрополия, как объяснял потом греческий император галицкому князю Любарту, была открыта во время смут, происходивших в Царьграде, и скоро закрыта, все же открытие ее зависело не от кого другого, как от патриарха. Во-вторых, в то самое время, как святой Алексий был рукоположен в Константинополе на Русскую митрополию, там рукоположили для России и другого митрополита — Романа, так что в самом же Константинополе открылась между обоими митрополитами распря, кому из них быть настоящим Русским митрополитом, и оба послали в Россию для собирания церковной дани. Спрашиваем: почему это патриарх поставил в Россию разом двух митрополитов? И для чего оба митрополита потребовали себе в Константинополь церковной дани из России? Все это объясняется простою заметкою летописи, что Роман был поставлен на мзде. Соборная грамота 1389 г. почему-то вовсе не упоминает об этих действиях патриарха. В-третьих, еще прежде, нежели патриарх дал в Литву митрополита Киприана по просьбе князей литовских, он назначил особого митрополита в Галич по просьбе польского короля Казимира. А Казимир вовсе не жаловался в своей грамоте к патриарху на святителя Алексия, но подкреплял свое требование тем, будто Галич издавна был митрополиею, и вместе угрозою — в случае патриаршего отказа присоединить галицкие епархии к Римской Церкви [344]. И об этом обстоятельстве умолчала рассматриваемая нами соборная грамота. Наконец, все обвинения на святителя Алексия, какие перечисляются в этой соборной грамоте, действительно взводили на него литовские князья, просившие себе особого митрополита; но дело патриарха и Собора было разобрать и обсудить эти обвинения, а не повторять их голословно. Жаловались, что Алексий неодинаково был расположен ко всем князьям. Да он и не мог быть одинаково расположенным ко всем им и как патриот, и как митрополит. Он не мог столько же любить врагов своего отечества, например Ольгерда литовского и единомышленников его — князей смоленского и тверского, которые почти непрерывно воевали против Москвы и страшно опустошали ее области, сколько любил своего отечественного князя — московского. Не мог столько же благоволить к князьям злым, постоянно нарушавшим клятву и присягу, не покорявшимся ни заповедям Евангелия, ни убеждениям духовной власти, сколько благоволил к князьям добрым, благочестивым и послушным наставлениям Церкви. Недаром и современный святому Алексию патриарх Филофей писал русским князьям, чтобы они почитали своего митрополита. Значит, сами не покорялись духовной власти Алексия, а хотели, чтобы он был расположен к ним не менее, как и к князьям покорным. Еще жаловались, что он почти не посещал никогда литовских епархий и Киева. Правда, святой Алексий обозревал эти епархии только однажды — в 1358 г., когда пробыл в Киеве около двух лет. Но он и не имел нужды посещать лично все епархии своей обширной митрополии: для этого у него были епархиальные архиереи, которые находились в подчинении ему и относились к нему во всех нужных случаях; а собственно в Киеве и в своей Киевской епархии митрополит постоянно имел наместника. И патриарх сам не посещал же лично всех митрополий своего патриархата, действуя только чрез митрополитов, и у нас в России не был ни разу в продолжение четырех с половиною веков. Так точно действовали чрез подчиненных епископов и наместников своих и наши митрополиты. Князья литовские, конечно, могли казаться не понимающими этого и выражать свое неудовольствие, что митрополит Алексий не посещает лично их области; но патриарх имел право объяснять князьям, что их требование незаконное, что у них в епархиях есть для всех духовных треб епископы, поставленные от митрополита, которыми они и должны довольствоваться. Так именно смотрел на дело и сам патриарший Константинопольский Собор в 1380 г., когда в определении своем говорил: “Князь литовский (Ольгерд), при всем том что страна его наблюдалась многими епископами, совершенно не желал жить в мире и требовал митрополита в Киев, представляя, что его митрополия долгое время оставалась без надзору и что митрополиту следует или самому жить в ней, или же отдать страну другому архипастырю. Митрополит же (Алексий), опасаясь не слов князя, а скрывавшегося в них обмана, хотя почитал справедливым всячески заботиться о митрополии, находящейся в этой стране (Литовской) и на содержание ее каждогодно посылал ей богатейшие средства, но оставить многолюдную страну (Россию) и великую Церковь и перейти в небольшой уголок — в Киев не считал необходимым, во-первых, потому, что Киев имел епископа из ближайшей епархии (των πλησιοχωρούντων), который исполнял в нем, когда нужно было, иерархические обязанности, а во-вторых, потому, что митрополит не видел там прямой опасности от врагов (для веры и Церкви)” [345]. Жаловались еще, что митрополит Алексий, имея в руках своих светскую власть, радел об интересах одного Московского княжества и возбуждал между князьями междоусобия и кровопролития. Но святой Алексий действовал только как добрый советник в гражданских делах Московского княжества, а сам не имел в руках светской власти, и если его советы направлены были исключительно к пользе Москвы, то это делает ему честь как патриоту и совершенно было естественно и законно с его стороны. Но чтобы он возбуждал между князьями междоусобия и кровопролития, это несправедливо. Напротив, он старался прекращать и предотвращать междоусобия и для этого употреблял иногда даже духовное оружие, например запретил однажды богослужение во всех церквах Нижнего Новгорода, предал анафеме смоленского князя Святослава и некоторых других князей, и сам патриарх одобрил эти меры. Вообще видно, что присутствовавшие на Константинопольском Соборе 1389 г. почему-то были нерасположены к святителю Алексию, уже покойному, но современный ему патриарх Филофей любил его и называл своим другом, хотя и советовал ему посещать литовские епархии в угодность тамошним князьям [346].






Читайте также:

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-17; Просмотров: 25; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! (0.084 с.) Главная | Обратная связь