Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии


О некоторых тенденциях к отречению от этических норм

 

Пожалуй, ни к кому не апеллирует так охотно человек, совершивший грязный поступок, как к Достоевскому. Однако надо обратить внимание на то, что характеры и события, описанные им, почти нереальные, несмотря на разительное правдоподобие. Так, студенты, если уж убивали богатых старух ради спасения сестры и матери, то, пойдя на это, не забывали сразу о настоящей цели, мотивах и оправдании преступления; невеста не убегает от венчания с любимым под нож купчика, а тот, если и убивал свою любовницу, то старался избежать каторги; проститутки комплектовались не из Сонечек Мармеладовых, а Катерины Ивановны, и, наслаждаясь унижением, все‑таки не выводили дочерей плясать на улице. Вернее, если все это и случалось, то крайне редко, потому что каждое действие рождается из столкновения многих мотивов и контролируется задерживающими центрами. Так, как у Достоевского, – не бывало, а иллюзия правдоподобия порождается тем, что эквивалентно дикие мысли естественно проносятся в голове, но не реализуются в действия. Но если реализм Достоевского обманчив, если его стремление показать, что негодяй или ничтожество способен к благородным поступкам, а порядочный человек волей обстоятельств непременно пакостит, – если это порождено индивидуально‑биографическими особенностями личности писателя, то зато он, как никто другой, снимая одно за другим мотивационные напластования, добирался до первичных импульсов. И что же? В основе их лежат общечеловеческие чувства благородства, даже если они перемешаны с жестокостью, честолюбием, гордостью, мстительностью, со страхом и так далее. Важно одно: не хищничество как таковое, а сложная гамма чувств – такова первая реакция: реакция доброты, братства, сочувствия.

Разумеется, этот первичный импульс слаб; важно, что он человечен, и недаром название ему – человечность. Разумеется, натура, мало‑мальски нацеленная на успех, на начальническое одобрение, на карьеру, этот импульс легко преодолевает. Важно, что он, импульс, есть и, следовательно, отбор работал не зря.

Таким образом, чувство долга, доминирующее в поведении неизворотливого большинства, порождено не звездами в небе и не небесным законом в груди, а отобранным в ходе эволюции комплексом эмоций – эмоций, столь же необходимых людскому сообществу, как умение ориентироваться перелетным птицам.

Конечно, выход в действие эмоций, объединяемых названием совесть, да и интенсивность этих эмоций, вплоть до их ратного знака, зависит от среды, воспитания, примеров. Но «такт», «приличие», «дипломатичность», «хорошие манеры», «светскость» и тому подобное, позволяющее, в частности, хранить и в подлости оттенок благородства, удобно для ухода от требований долга. Дикарь или малообразованный человек может проявить большую этическую активность, чем цивилизованный человек, всегда легко подыскивающий мотивы для самооправдания. Любопытно, что связь уровня этики индивида с его образованием или социально‑экономическим уровнем до сих пор остается весьма спорной и корреляция может быть обратной.

Талейран предостерегал от следования первым побуждениям – «они всегда самые благородные». Необходимость этого предостережения вызвана естественной реакцией – как следствия естественного отбора, которому некогда подвергалось человечество.

Однако важнейшие проблемы этики ставятся сегодня не парадоксами Достоевского, а тем, что широкие массы, освободившиеся от религиозных догм, стали подпадать под влияние расизма, культа, вождизма. Восприимчивыми к вождизму оказались малограмотные обыватели, крестьяне, рабочие, студенчество. Неспособность сопротивляться натиску тоталитарной дезинформирующей пропаганды и террору исключила обмен мыслями и организацию внутреннего сопротивления…

 

Массовая и индивидуальная преступность

 

Уничтожение десятков миллионов людей в концентрационных лагерях, массовые расстрелы гражданского населения, бомбежки мирных народов, непрерывные вспышки новых очагов войны, безнаказанность преступников – все это возбуждает естественное подозрение о дикости, жестокости человечества в целом. Действительно, во многих странах вожди смогли развязать низменные инстинкты не только у единиц, но и у масс.

Однако широкая преступность развивалась только в условиях тотального обмана и абсолютной невозможности анализа происходящего, когда творимые преступления можно было частью скрывать, частью оправдывать «высокими» целями или самозащитой.

В эру инквизиции тысячи людей под пыткой или угрозой пыток покаялись в сношениях с дьяволом и подписали развернутые показания со всеми подробностями этих сношений.

Взятая в плен Жанна Д'Арк на суде мужественно отрицала связь с нечистой силой. Но у нее вынудили присягу невинную: не надевать мужского платья. А ночью ее женское платье унесли и заменили мужским, которое ей пришлось надеть, чтобы не проходить голой перед тюремщиками. Ее сразу потащили в суд, объявили разоблаченной клятвопреступницей и угрозами пытки добились каких‑то полупризнаний. На другой день она от них отреклась, за что ее не удавили как раскаявшуюся, а сожгли как упорствующую. Порадуемся тому, что ее отречение от полупризнаний зафиксировали в суде, которому важнее было замучить, чем опозорить Жанну, потому что иначе величайшая героиня всех времен и народов ушла бы в историю как экс‑героиня, напоследок испугавшаяся. Что же тогда может сделать одиночка, «средний» человек против насилия, обмана, шантажа – всего того, что ломает даже величайших героев?

Не будем предъявлять иск народам безмолвствовавшим, бессильным и обманутым; не будем порочить ни их мыслительные способности, ни мужество. Прибережем лучше свой гнев для палачей, для главных виновников и главных исполнителей преступлений, как это было сделано на Нюрнбергском процессе.

Нас должны интересовать настоящие преступники – профессионалы, те, для кого преступление – не стечение случайностей, а основное средство карьеры, основное занятие, прерываемое лишь по необходимости.

Являются ли в своей массе преступники тяжелые, рецидивирующие, профессиональные жертвами воспитания, среды или же можно обнаружить биологические, наследственные особенности, толкающие на подлинные преступления – преступления в общечеловеческом смысле этого слова?

Пока речь шла о преступлениях, совершаемых в обществе, где бытовала жестокая нужда, Ссылки на социальные условия звучали весомо. Затем козлом отпущения стали пресловутые «пережитки капитализма». Однако охотники до самоутверждения, паразиты и стяжатели, любители активного нарушения прав других людей и этического кодекса натворили в любых социальных условиях столько бед, что пора обратить внимание не только на средовые, но и на наследственные факторы преступности.

Существование общих тенденций отбора вовсе не означает, что «нормальную» систему эмоций нельзя подавлять средой или что человечество наследственно однородно в отношении эмоций, связанных с этикой. Нормальная система этических реакций, подобно любому виду психической деятельности, осуществляется при условии нормального состояния огромного количества генов. Нормальное, неолигофреническое мышление снижается до уровня олигофренического при гомозиготности (идентичности) по любому из полусотни уже известных и, вероятно, сотен еще не известных генов дефектов обмена, а также почти при любой хромосомной аберрации. Нешизофреническое мышление возможно лишь при нормальном состоянии сотен разных генов, а мутация хотя бы одного из них вызывает предрасположение к шизофрении. Существуют ли среди людей наследственные дефекты одной из тех систем, которые обеспечивают совокупность этичного поведения? Насколько эти дефекты часты, какова их социальная роль?

Рассмотрим кратко генетику преступности, переходя от фактов совершенно недвусмысленных к более сложным явлениям.

 

Генетика преступности

 

Своеобразным резервуаром для преступного мира являются юноши с синдромом Кляйнфельтера, который характеризуется набором половых хромосом XXY (вместо нормального XY), недоразвитием семенников, евнухоидной конституцией, высоким ростом, умственной вялостью. Юноши с синдромом Кляйнфельтера составляют около 0.2 % мужского населения, а среди вялых и туповатых преступников – около 2 %, то есть на каждые 50 туповатых преступников приходится один такой больной.

Генез преступности здесь довольно элементарен: умственная вялость, отсталость, безынициативность приводят к неуспеваемости в школе, обрекает такого подростка на роль третируемого. Неспособность справиться с мало‑мальски сложными житейскими ситуациями, низкий образовательный и профессиональный уровень, пассивность, зависимость, внушаемость превращают этот конституциональный тип в очень легкий материал для вербовки в пособники преступлений. Отсюда, кстати, вытекает целесообразность ранней диагностики синдрома и ограждения больных от конфликтных ситуаций с помощью подбора профессиональной ниши.

Гораздо более высока и агрессивна преступность среди другого типа хромосомных аберрантов – мужчин, имеющих аномальный набор половых хромосом XYY или XXYY. Цитогенетическое обследование 197 психических больных, содержавшихся в качестве особо опасных в условиях строгого надзора, выявило, что 7 из них имели набор половых хромосом XYY. В дальнейшем выяснилось, что этот конституциональный тип действительно характеризуется одновременно и высоким ростом, и агрессивностью, причем, по английским данным, среди преступников ростом выше 184 см. примерно каждый четвертый имеет половой хромосомный комплекс XYY. В отличие от обычных правонарушителей, эти субгиганты обычно начинают преступную деятельность рано, причем среди их родственников преступность отсутствует и о влиянии среды думать не приходится.

Во всех этих случаях грубый дефект хромосомного аппарата оказывает столь властное влияние на формирование личности, что все остальные воздействия могут лишь слегка модифицировать основную типологию.

Если в отдельных, достаточно редких случаях преступность оказывается связанной с грубой аномалией наследственной конституции (XXY, XYY), то только на этом основании оспаривать роль социальных факторов и среды в формировании преступности так же нелепо, как на основании существования наследственных типов авитаминоза отрицать наличие алиментарных (средовых) авитаминозов. Поэтому, по сравнению с эксквизитными аномалиями хромосомных комплексов, гораздо более социально значимы генные дефекты конституции. Мы имеем в виду, главным образом, не определяющие личность четкие наследственные дефекты нервной системы, как, например, вызывающие эмоционально‑этическую деградацию личности хорею Гентингтона или наследственную тяжелую эпилепсию, а массового типа наследственные характерологические особенности, такие, как вспыльчивость эпилептоидов, догматизм, отрешенность и черствость шизоидов, наследственная расторможенность, проявляющаяся, в частности, алкоголизмом. Наследственная причинность преступности этого типа поразительно наглядно проступает при рассмотрении преступников, имеющих однояйцевых и двуяйцевых близнецов.

Независимо от яйцевости, оба близнеца, родившись одновременно, в одной семье, в дальнейшем, как правило, оказываются в сходных социально‑экономических условиях, в сходных условиях воспитания и образования; поэтому основное различие между однояйцевым и двуяйцевым партнером преступника сводится к тому, что первый по генотипу идентичен преступнику, а второй отличен от него примерно по половине генов. Материалы, собранные в Европе, США и Японии на протяжении тридцатилетия, ясно показывают, что эта разница решающим образом влияет на судьбу партнера: при генотипической идентичности (однояйцевая близнецовость) он в 2/3 случаев оказывается тоже преступником, а при неполном генотипическом сходстве (двуяйцевая близнецовость) он становится преступником лишь примерно в четверти случаев.

Частота преступности второго близнеца при преступности первого среди пар однояйцевых и двуяйцевых близнецов:

 

 

 

Детальное изучение каждой пары близнецов показывает, что однояйцевые близнецы‑преступники чрезвычайно сходны по характеру преступления. В случае же преступности одного однояйцевого близнеца и непреступности другого они оказываются несходными либо из‑за травматического заболевания лишь одного из них, либо же «преступность» виновного имела случайный, легкий, не рецидивный характер. Цифры и анализ преступлений привели бы к выводу, что название книги, посвященной исследованию близнецов‑преступников – «Преступление как судьба», – действительно оправдано. Но оба однояйцевых близнеца почти всегда попадают в сходную социальную обстановку, окружение, компанию (что, впрочем, тоже генетически обусловлено), тогда как разнояйцевые – в разные. Это обстоятельство не позволяет решительно отделить конституционально‑наследственную компоненту преступности от социальной.

Нам, однако, важно здесь не противопоставление социальных факторов наследственности, а то, что преступность в значительной мере порождается отклонением от нормального генотипа. Склонность к преступлению (а преступление обычно бумерангом оборачивается против преступника, и здравый смысл ему должен это подсказать) порождается в значительной мере типологией, нередко наследственной, а реализация этой тенденции во многом уже зависит от социальных условий.

Однако надо помнить, что преступность вовсе не во всех случаях порождается дефектами наследственного аппарата либо социальными факторами. Многие болезни мозга травматического, воспалительного и сосудистого характера вызывают такие нарушения личности, особенно в период полового созревания, что, освободившись от авторитета родителей и семьи, подростки с повреждением мозга легко используются преступниками. Повреждения лобной доли мозга ведет к уплощению, обеднению мысли, падению активности. Известны также такие травматические повреждения лобных долей, при которых, наряду с полным сохранением умственных способностей, неудержимо возникали преступные сексуальные тенденции, жестокость, алкоголизм. Некоторые повреждения височной доли мозга вызывают душевную холодность, жестокость, растормаживание низменных инстинктов и антисоциальную агрессивность – и также при отсутствии снижения умственных способностей. Это, разумеется, вовсе не значит, что таким образом нащупывается локализация этических эмоций. Это значит лишь, что не внешние, а внутренние, в том числе наследственные поражения структур мозга могут породить так называемую «бессовестность».

Возникает вопрос: что общего между профессиональными преступниками‑рецидивистами, нередко просто малообразованными, тупыми, примитивными, с их легко удовлетворяемыми страстями, и властителями, повелителями народов, завоевателями, партийными боссами, поднятыми на самую вершину социальной лестницы? Нечто общее есть: это бессовестность – а разница сводится к масштабам, то есть определяется возможностями. Если «бытовой» преступник убивает или обворовывает единицы, десятки, то завоеватель – сотни тысяч или миллионы. Известно, что французская революция выдвинула немало блестящих полководцев и политических деятелей, но императором стал самый хищный, а его ближайшими министрами – самые вероломные: Фуше и Талейран…

Несомненно, что в основе головокружительного социального успеха личности нередко лежит энергия, целеустремленность, талант. Но решающим фактором, решающим преимуществом является бессовестность – страшное оружие, которым обладает будущий деспот, – причем особенно наглядно это проявляется среди идейных людей, в том числе революционеров…

Описав предельно схематично происхождение этики как следствие естественного отбора у человека, необходимо в заключение не только подчеркнуть спорность ряда положений, но и устранить возможные неясности.

Огражденная каким‑либо образом от гибели группа маленьких детей, оторванных от старших и поселенная на необитаемом острове, едва ли сама выработала бы существующий минимум этических норм. Эти нормы обычно передаются от старшего поколения к младшему, и наследственна меньшая или большая восприимчивость к ним, которая и поддерживалась отбором. Передача этики – это та связь времен, которая для Гамлета прервалась убийством его отца.

Что же касается общепринятого представления, по которому этические нормы всецело определяются средой и воспитанием, то оно опирается на ошибочное отождествление понятий, порождающее силлогизм: врожденный – следовательно, наследственный, не врожденный – значит, не наследственный, «благоприобретенный». Однако множество индивидуальных особенностей, определяющихся генами, реализуется отнюдь не к моменту рождения, а позже, например, только в старости. Кстати, отбор никогда не мог идти на проявление этики именно в младенчестве, а также вне социальной среды. Достижение возраста активности и наличие социальной среды – необходимое условие для проявления наследственных этических эмоций, закрепленных естественным отбором.

Может показаться, что представление о чисто средовом происхождении этических норм, о всемогуществе их воспитательной передачи от поколения к поколению и абсолютизация зависимости этики от среды обещают человечеству гораздо более скорое самосовершенствование, чем эволюционно‑генетическая гипотеза происхождения этики. Но такое представление имеет и оборотную сторону: опричники и янычары давно продемонстрировали плоды направленно‑солдафонского воспитания, и если признать всемогущество именно «воспитания», то попытка Гитлера вырастить такую немецкую молодежь, перед которой содрогнется мир, уже не покажется безумной. Однако в силу вступает своеобразный групповой отбор: опричнина оказалась прологом к смутному времени, янычаров пришлось уничтожить как величайшую угрозу собственному государству, а военные успехи Гитлера обернулись против Германии такими опустошениями, которых она не знала со времен тридцатилетней войны. Общим знаменателем у совершенно разнородных процессов является неустойчивость социальной системы с противоестественными этическими нормативами. Такая социальная система становится самопожирающей, против нее – заговор общечеловеческих чувств внутри страны или вне ее.

Европа прожила средневековье, черпая этику из непоколебимых религий. Затем эту веру частично сменила рационализированная и адаптированная религия реформации. XVIII–XIX века человечество прожило верой в разум и прогресс. Первая мировая война пошатнула эту веру. Часть человечества обратилась к социализму и коммунизму. Но к последней трети XX века человечество убедилось в том, что собой представляют социализм национальный, коммунизм деспотический – в конце концов, античеловеческий.

Место слепой веры в религиозные запреты и догмы (кстати, во многом соответствующие требованиям общечеловеческой этики, начиная хотя бы с десяти заповедей) заняли сначала рационализм, а затем псевдодиалектическое, по существу же – софистическое отношение к этике. Восторжествовал иезуитский принцип «цель оправдывает средства», а массовые преступления, порожденные властолюбием, производились под флагом высоких идей справедливости.

Однако, избавившись и от религиозных догм, и от веры в вождей и руководителей, которые знают все лучше других, все же нелегко жить по смутно ощущаемым законам этики, в условности которых человечество так долго и упорно убеждали со всех сторон и так наглядно. Слишком долго проповедовались классовость, временность, условность законов этики, их субъективность. Слишком малочисленна прослойка тех, кто, не веря в религию, освободившись от политических догм, стоически готов жить по законам этики, следование которым обходится так дорого. Однако эволюционно‑генетический анализ показывает, что человечество с самого начала своего развития проходило жесточайший естественный отбор на закрепление тех инстинктов и эмоций, которые мы называем альтруистическими и этическими, что оно проходило жестокий отбор на становление общечеловеческого чувства справедливости, что этот естественный отбор связал все человечество единым органом – совестью. Нельзя это чувство трактовать как следствие дальних пережитков религиозного воспитания, как результат массового подавления индивидуальных стремлений к борьбе за свое место в жизни, нельзя это чувство рассматривать как признак слабости, неполноценности, как защитную психологическую реакцию по отношению к сильным захватчикам. Наоборот, чувство справедливости, совесть вели на подвиги, звали к величайшему напряжению сил – правда, не тогда, когда это напряжение нацеливалось на угнетение других людей.

Это чувство всегда во все времена стремились извратить, подавить захватчики и тираны. Это естественное, природное чувство совести можно временно заглушить у части или у многих. Тот, кто его лишен, легко купит единомышленников. Он может захватить власть и создать могучую систему массового обмана и дезинформации. Но страна, которая это допустит, обрекается на деградацию.

Секрет прост. К бессовестной власти быстро присасываются бессовестные исполнители, и начинается цепной процесс. Мир не знал империи, армии и флота, более могущественных для своего времени, чем империя Филиппа II. Полстолетия власти инквизиции сбросили Испанию в такую пропасть, из которой она не могла выбраться несколько столетий.

Макиавелли списал своего образцового государя с Цезаря Борджиа. Несущественно, что герой довольно рано стал сифилитиком. Существеннее, что все его великолепные планы рухнули со смертью отца – папы римского Александра, могущество которого защищало от расплаты. Цезарю Борджиа не только пришлось в кандалах оставить Италию, где он сделался совсем невыносимым, но и кончить жизнь мелким офицериком в войне, которая никакого отношения к его государственным замыслам не имела.

Происхождение совести описано здесь предельно кратко и фрагментарно, а генетика и психология преступности, особенно государственной, – еще в пеленках. Но безгранично возросшие возможности массового насилия и дезинформации заставляют противопоставить им осознанный общечеловеческий щит совести и отношение к добру и злу как основоположным категориям, не допускающим софизмов.

 

 

Глава 13

Биоэтика

 

13.1. «Врач‑терминатор» и проблемы деонтологии

 

О докторе Джеке Кеворкяне из штата Мичиган в России кое‑что писали, что‑то говорили, но, в общем, мало конкретного. Между тем человек этот в своем роде замечательный – «доктор Смерть», как прозвали его в Америке.

Кеворкян предлагает учредить новую медицинскую специальность. По‑английски она звучит как «obituary doctor». На русский перевести это довольно трудно, ибо язык не выговаривает: «доктор для похорон». Медик, помогающий безнадежным пациентам покончить жизнь самоубийством самым что ни на есть легким способом. Врач‑терминатор?

По мысли Кеворкяна, вся территория Соединенных Штатов должна быть поделена на участки, обслуживаемые участковыми врачами‑терминаторами. Например, родной штат Мичиган он предлагает поделить на 11 таких зон. В каждой зоне будут работать пять врачей‑терминаторов. Трое из них решают в каждом конкретном случае, оправдано ли их вмешательство. При положительном решении остальные двое их коллег приводят приговор в исполнение. Точнее, они наблюдают за правильностью действий непосредственного исполнителя в фельдшерском чине, который собственно и обслуживает пациента.

Заявку на помощь специалистов‑терминаторов подает лечащий врач, разумеется, по просьбе пациента. Но ни в коем случае не сам пациент. Чтобы не было случаев «самолечения». Если пациент перед и во время процедуры выказывает хоть малейшее колебание, мероприятие немедленно останавливают, а пациента вносят в специальный черный список – никогда больше услугу подобного рода ему не окажут.

Вот такой план у доктора Кеворкяна. Все тринадцать американских врачей‑психиатров, которых попросили высказаться по этому поводу, выразили удивление, недоумение, презрение, негодование. А один военно‑морской врач сказал: «Не исключено, что у него попросту серьезный дефицит лития в организме» (то есть он не вполне нормальный).

Между тем на счету доктора Кеворкяна более пятнадцати пациентов (подавляющем большинстве – женщины), которым он помог уйти из жизни (по некоторым данным эта цифра уже перевалила сотню человек). Все пациенты Кеворкяна были неизлечимо больными людьми. Практиковал он в течение двух с половиной лет, пока в 1992 году законодательное собрание штата Мичиган не приняло специальный закон, запрещающий ему ассистировать самоубийцам. До тех пор ни власти штата, ни общественность не могли ему воспрепятствовать, ибо США, как известно, правовое государство. В 1999 году доктор Кеворкян был осужден судом присяжных.

Решение пациента наложить на себя руки Кеворкян фиксировал на видеокамеру в присутствии родственников пациента и свидетелей. При этом каждый раз он предлагал пациенту высказать лично желание умереть, причем изложить просьбу помочь ему уйти из жизни простыми словами, исключающими двойное толкование. Потом пациенту предлагались на выбор два способа уйти из жизни. Несколько модифицированный метод доктора Менгеле – с помощью угарного газа – и более предпочтительный, с точки зрения доктора Кеворкяна, метод – с использованием прибора его собственного изобретения «мерситрона».

«Мерситрон» – по‑русски «сострадатель» – представляет собой штатив с тремя капельницами. В одной из них содержится сильное снотворное из группы барбитуратов. В другой – вещество, парализующее мышцы, в том числе диафрагмы и грудной клетки, и останавливающее дыхание пациента. В третьей – хлорид калия, останавливающий сердце. Все это по трубочкам поступает в вену пациента, если он – пациент, а не доктор, – повернет краник.

Доктор Кеворкян ни разу не взял со своих пациентов денег. Хотя некоторые родственники пациентов переводили на его отдельный счет солидные суммы денег. Из этих денег Кеворкян на себя не истратил ни цента – они предназначены на претворение его вышеупомянутого плана в жизнь, когда власти наконец поймут, какую «глупую ошибку они сделали», запретив ему практиковать. Сам Джек Кеворкян говорит, что переворот в нем, после которого он и занялся своей нынешней деятельностью, произошел в 1986 году, после возвращения из Нидерландов – единственной страны в мире, где врачам разрешено проводить эвтаназию неизлечимо больных по просьбе последних.

Существует такая наука – деонтология. Считают, что начало ей положил Гиппократ своим знаменитым: «Не навреди». Хотя понятно, что истоки деонтологии теряются в глубине веков, ибо она касается медицинской этики, моральных норм для врачующего.

Соотечественник Кеворкяна юрист‑деонтолог из Бостонского университета Джордж Аннас считает, что «доктор Смерть» создал прецедент. Теперь любой американец, пожелавший убить дюжину женщин, может ничего не опасаться, если у него есть диплом врача. Понять Аннаса можно. Более того, в американском обществе большинство разделяет его негодование. Но это, так сказать, теоретическая деонтология. А есть еще и практическая. Это – сама жизнь, наша с вами повседневная жизнь.

Любой врач‑практик, наверное, сталкивался с драматическими ситуациями, когда смерть действительно казалась лучшим выходом для больного. Подчеркнем: казалось. Ибо здесь категорическим утверждениям нет места. Сторонники права человека на медицинскую помощь при добровольном уходе из жизни обычно приводят конкретные примеры из медицинской практики. Например, жизнь престарелой женщины, неизлечимо больной раком легкого, поддерживается с помощью аппаратуры искусственного кровообращения и принудительной вентиляции легких. Но движения манжеты, наложенной ей на грудь, ломают хрупкие ребра женщины.

Приведем статистические данные Ассоциации американских больниц. В больницах США ежедневно умирает шесть тысяч человек. 70 % из них уходят из жизни добровольно, попросив лечащего врача отключить систему жизнеобеспечения или дать смертельную дозу лекарства. И врачи выполняют их просьбы. Верится с трудом, но так пишут американские газеты.

Говорят, что никто не любит жизнь так, как человек, решившийся на самоубийство. Он и решает покончить с собой, потому что любит тот образ жизни, какого лишился навсегда, – по крайней мере, он так думает. Наверное, так оно и есть.

 

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-22; Просмотров: 10; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! (0.161 с.) Главная | Обратная связь