Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии


Основные тенденции развития современной латиноамериканской историографии

 

Проблемы самобытности исторического развития континента в общественной мысли. Основные этапы развития историографии. События первой мировой войны и вызванная ею мощная революционная волна - два фактора, оказавшие ведущее воздействие на историческое развитие Латинской Америки, общей тенденцией которого стала активизация усилий по преодолению экономической и политической отсталости. Новые реальности, особенно резко усилившаяся экономическая и идеологическая экспансия со стороны США, необычайно обострили проблему определения места латиноамериканского континента в быстро меняющемся мире.

В момент крупных сдвигов в общественно-политической жизни латиноамериканских стран подверглись пересмотру и отрицанию - как устаревшие - исторические концепции ХIХ века. Прежде всего, была отвергнута, как неадекватная латиноамериканской действительности, позитивистская формула аргентинского философа и политического дея­теля Д. Сармьенто (1812-1888) "варварство-цивилизация" за ее то­тальное неприятие наследия Испании с одной стороны, и страстную, до слепоты, апологию исторического опыта передовых стран Европы и США. Не менее жесткие отрицательные оценки получили и все иные пессимистические концепции отсталости и неполноценности народов Америки.

В повестку дня встал новый подход к проблеме своеобразия континента, у истоков изучения которого стояли такие известные мыс­лители как Х. Марти (Куба), Э. Родо (Уругвай) и М. Угарте (Аргентина), а еще ранее Х. Васконселос, А. Касо (Мексика), Р. Рохас (Аргентина) и другие.

"Назад к корням", "возрождение американизма" - вот основа, на которой совершалось заново открытие собственной истории. Эту задачу взяло на себя весьма широкое и неоднородное историографическое тече­ние, получившее в современной латиноамериканистике достаточно услов­ное, но общепринятое название "исторического ревизионизма". Заро­дившись на стыке первого-второго десятилетий, оно в 30-40 гг. опре­деляло общие тенденции развития исторической науки Латинской Америки.

Исходной методологической посылкой "исторического ревизиониз­ма" была идея о том, что Латинская Америка представляет собой не ме­ханическую совокупность глубоко чуждых друг другу, антагонистических элементов, а определенную органическую целостность, которую нужно не опровергать, а всемерно защищать и развивать. Другой отличительной чертой, на которой строятся концепции нового направления, является мысль о том, что самоутверждение латиноамериканского континента про­исходило и будет происходить только на путях синтеза, т. е. усвоения всего многообразия исторического опыта при условии полной независи­мости, демократизации и свободы.

Однако в понимании самой природы культурно-исторического един­ства Латинской Америки и компонентов ее самобытности не было общей точки зрения, что во многом предопределило ту пестроту взглядов, которая существовала в рамках "исторического ревизионизма" и, в конечном счете, ставила предел попыткам воссоздания историками-ревизио­нистами целостной картины исторического пути латиноамериканских народов.

В творчестве уругвайского философа Хосе Энрике Родо (1871-1917), получили свое развитие идеи духовно-культурной общности стран Латинской Америки, им была выдвинута концепция о негативном влиянии на Латинскую Америку идей позитивизма и прагматизма. К Родо восхо­дит попытка ограничения идеи единства и своеобразия Латинской Америки строгими рамками исключительно духовной жизни. В качестве движущей силы ее истории Э. Родо провозглашает некий духовный импульс, основу которого составляет унаследованная от Испании общность исторических, языковых, культурных традиций. В свете новых исторических задач про­исходит своеобразный пересмотр смысла испанского наследия, в возрож­дении которого Х. Э. Родо видит путь к полному самоутверждению и сво­бодному развитию Латинской Америки.

Иной, во многом полемичный по отношению к Э. Родо и его после­дователям, подход возник соответственно в Уругвае в связи с преобладанием в этой стране выходцев из Европы и в Мексике, где был наиболее полным и глубоким процесс взаимодействия испанского и индейского культурных потоков.

Идея латиноамериканской самобытности приобрела совершенно иной характер в андских странах - Перу, Боливии, где преобладающим является индейское население. Здесь на первый план выходит не этносинтез как таковой, а, прежде всего - а порой и исключительно - подход к абориген­ной расе как ведущей силе и доминанте исторического процесса.

Наконец, особое место занимает концепция культурно-историчес­кой самобытности, принадлежащая выдающемуся перуанскому мыслите­лю Х. К. Мариатеги. В наиболее полном виде она изложена в его знаме­нитой работе по истории Перу[1]. Идея синтеза двух истоков (испанского и индейского) - главная в построениях Мариатеги. Он одновременно выступал и про­тив абсолютизации испанского начала, и против ультраиндихенистов[2], целиком отметающих европейское наследие. Для Мариатеги вслед за Васконселосом была бесспорной двуединая основа латиноамерикан­ской культуры, но при этом он отвергал содержавшиеся в концепции мексиканского ученого иррационализм и мистическую экзальтацию этносинтеза. Мариатеги считал интеграцию обоих элементов историчес­ки неизбежной и необходимой задачей.

Выдвижение на первый план идеи общности Латинской Америки и концепций культурно-исторической самобытности, несмотря на их многообразие, создало условия для выработки историками-ревизио­нистами определенных общих подходов к самому предмету историчес­кой науки.

Для латиноамериканской историографии XIX века было характерно исключительное внимание к фактам политической, событийной истории, особенно к деятельности отдельных личностей. Кроме того, традиционная истори­ография выполняла четкие идеологические функции, путем пересказа нравоучительных легенд на темы прошлого, оправдывая политику гос­подствующих олигархических кругов. Крайне узкий тематический диа­пазон традиционной историографии был неприемлем для историков-ре­визионистов, т. к. уже сама по себе постановка вопроса о синтезе как доминанте исторического развития Латинской Америки, содержала в себе потребность в расширении рамок исследования. Логично, что в данной ситуации быстро возрос интерес к положению индейского населения: его месту в истории континента, характеру доколумбовых цивилизаций, последствиям конкисты, социальному статусу индейца в колониальный и постколониальный периоды, традиционным формам социальной организации коренного населения (общине).

"Колония держалась и росла на плечах индейца, только он тру­дился и производил богатство в Новой Испании (Мексике), - писал мексиканский историк М. 0. де Мендисабаль. Даже во времена, ког­да казалось, что индеец отступил на задний план, что история за­была его, он и тогда находился в самом центре социальной эволю­ции, как движущая сила испанского и креольского общества. Исто­рия, быть может, сама того не подозревая, сконцентрировалась вокруг него"[3].

В заявлении Мендисабаля сформулированы основные установки индихенистской историографии, сформировавшейся в 20-40 гг. в об­щем русле "исторического ревизионизма". Наиболее ярко индихенистское направление проявилось в работах мексиканских историков М. Гамио, автора фундаментального труда "Население долины Теотиуакан"[4] и Л. Чавеса Ороско, опубликовавшего в середине 30-х гг. серию документальных очерков под общим названием "Документы по экономической истории Мексики"[5].

Позднее исследования по индейской проблематике появились в других странах. В Колумбии в начале 40-х гг. вышла блестящая книга Х. Фриде "Индейцы в борьбе за землю"[6], а в Чили был опубли­кован ряд работ А. Липшутца, посвященных судьбам индейского насе­ления в колониальный период. Общими чертами для историков-индихенистов были приверженность к строго документальному исследованию и критическое отношение к апологетике испанского компонента в процессе формирования общества в Латинской Америке.

Крупной заслугой историков-индихенистов по праву следует назвать тот факт, что в значительной степени благодаря их усилиям в качестве специальной дисциплины складывается экономическая ис­тория, которая имела, по крайней мере, две характерные особенности. Во-первых, уже потому, что системообразующими факторами повсемест­но признавались либо духовные, либо этнические компоненты, а эконо­мическая история оставалась на втором плане. И, во-вторых, иссле­дования по экономической истории, как правило, не выходили за хронологические рамки колониального периода. В 30-40-е гг. поя­вились исследования, посвященные экономической истории Аргентины (Л. Гондра), Венесуэлы (Э. Арсило Фариас), Колумбии (Э. Ньето Артета), Мексики (А. Куэ Кановас), ставшие заметным явлением в латиноамериканской историографии[7].

Одна из главных целей, которые ставила перед собой общест­венная мысль Латинской Америки 20-40-х гг., состояла в выработке такой интерпретации культуры, которая бы служила целям сохранения и развития национальных духовных ценностей. Вот почему явления культурно-исторической жизни становятся объектом пристального внимания историков-ревизионистов. В 30-е годы появляется целая группа исследователей: Энрикес Уренья (Доминиканская республика), М. Пикон Салас (Венесуэла), Х. Л. Ромеро (Мексика), которая не только реабилитирует культурное прошлое континента, но и стремится вычленить сущностные черты латиноамериканской культурно-исторической самобытности. Заметным явлением стало фор­мирование в конце 30-х гг. в Мексике особой школы, положившей на­чало новому направлению - истории идей. Ее основателем и руково­дителем был ученик Ортеги-и-Гассета Х. Гаос.

Гораздо медленнее и слабее в поле деятельности ревизионист­ской историографии входила социальная история. Ощутимый сдвиг в этом направлении относится к концу 40 - началу 50-х гг. Он непос­редственно связан с именем Г. Морона (Венесуэла), Э. Паласио (Ар­гентина), С. Варгаса (Уругвай). Х. Эйсагирре (Чили), Д. Валькарселя (Перу), и особенно колумбийца И. Льевано Агирре, автора широко из­вестной книги "Великие социальные и экономические конфликты нашей истории" (1962). В качестве глубинных причин движения истории они рассматривали не только деятельность отдельных крупных личностей или необходимость политических изменений, но и коллективные дей­ствия, и волеизъявление народных масс. Применительно к Латинской Америке эта посылка реализовалась через изучение многочис­ленных проявлений социального протеста со стороны индейцев и метисов в эпоху колониального владычества Испании[8].

Рассмотрение предмета исторического исследования, введение в его ткань экономических, социальных и культурных факторов было во многом направлено на преодоление господствовавшего в историографии XIX в. расового и географического детерминизма, выводившего своеобразие латиноамериканской истории (частые перевороты, каудильизм, экономическая и социальная отсталость) из особенностей климата, пространства и географического положения, а также харак­тера индейского населения и латинской расы. Значительная роль здесь принадлежала М. Брисеньо-Ирагорри (Венесуэла), А. Куэ Кановасу (Мексика), С. Багу (Аргентина) и другим.

Пересмотр политико-идеологических основ, предмета и инструментария исторических исследований сопровождался укреплением организационной и материальной базы латиноамериканской историографии. Это выразилось в частности в возникновении в конце 30-х - 40-е гг. специализированных научно-исследователь-ских учреждений, поскольку академии истории, как правило, контролировались пред­ставителями традиционных школ. В Мексике начал свою деятельность "Эль Колехио де Мехико" (ставший одновременно центром подготовки кадров высшей квалификации), Институт исторических исследований при Национальном университете, в Аргентине - Институт аргентин­ской истории (во главе с Э. Равиньяни), в Венесуэле - школа исто­рии при Центральном университете, в Бразилии - философский фа­культет университета Сан-Паулу, в Чили - центр исторических ис­следований при университете Сантьяго. Перемещение центра тяжести исторических исследований в высшую школу не только освободило историческую науку стран Латинской Америки от диктата академий истории, но и позволило в сравнительно короткие сроки наладить подготовку профессиональных историков в Аргентине, Мексике, а позднее в других государствах.

Тем не менее, рассматриваемый период в развитии латиноамери­канской исторической науки был глубоко противоречив. С одной сто­роны, это объяснялось тем, что положенная в основание ревизио­нистской историографии антитеза двух Америк как противостояние духовного богатства и культурного единства Латинской Америки и меркантилистской эгоистической морали англосаксонской нации, была выстроена в сугубо идеалистическом ключе. Тем самым социально-экономические факторы исторического развития отодвигались на вто­рой план, и в значительной степени сохранялась ориентация на ста­рые традиции историографии XIX в. Это, в частности, проявилось в живучести идеи Д. Ф. Сармьенто, рассматривавшего феномен каудильизма, политической и социальной нестабильности как результат ес­тественного и неизбежного результата существования мало заселенных пространств в сочетании с климатическими условиями. На этой базе выстраивал, например, свою концепцию "демократического цезаризма" венесуэльский историк Л. Вальенилья Ланс, объясняя слабость демократии в Южной Америке спецификой природного и расового материала[9]. Другой известный историк Х. Басадре (Перу) во введении к работе "История республики Перу" (1949), обращаясь к теме различия двух Америк, их первооснову видит в природно-географических условиях. Острые идеологические коллизии вокруг проблемы самобытности стран Латинской Америки и выраставший на этой почве национализм оказы­вали непосредственное влияние на историографию.

Это противостояние особенно усилилось в годы мирового экономи­ческого кризиса 30-х годов, сопровождавшегося в Латинской Америке подъемом массового движения. В этой обстановке историки-ревизионис­ты отходят от идеи единства латиноамериканских стран, замыкаются в границах своих государств, сосредотачивают свои усилия на изучении историй своих стран. Наиболее ярко такая тенденция прослеживается на примере Аргентины. Пересмотр концепций либеральной истори­ографии обернулся превращением аргентинского каудильо XIX в. М. Росаса в национального героя. В вышедшей в 1930 г. книге К. Ибаргурена "Хуан Мануэль Росас: его драма, его время" Росас предстает как национальный герой и символ борьбы аргентинского народа за независимость, создатель современной Аргентины. Идея синтеза в ряде работ аргентинских исследователей заменяется тезисом о преобладающей роли креольского наследия и таким образом воспроизводится позиция реакционных испанистов XIX в.[10] В свою очередь в Перу, Боливии, Эквадоре под воздействием одного из основателей индеанизма Г. Прада отрицается значимая роль испанской компоненты при параллельной идеализации места и роли индейского фактора.

В целом, к концу рассматриваемого периода явно возобладал страновой историко-географический подход. В тематическом отношении, несмотря на расширение рамок исследований, политическая история по-прежнему занимала ведущее место.

На рубеже 50-60-х гг. в странах Латинской Америки произошло резкое углубление кризиса традиционных социально-экономических структур. Новые коллизии в жизни континента породили потребность в интеллектуальном обновлении общества и стремление к реформированию всей политической системы. В исторической науке это привело к упадку старых школ и появлению иных направлений, пытавшихся в прошлом найти ответы на злободневные вопросы современности. Изме­нилась география исторических исследований. Если Мексика и Брази­лия сохранили свою роль ведущих историографических центров, то две другие страны - Аргентина и Чили - в 60-70 гг. ее утратили. Их место уверенно заняла Венесуэла. Заметно выросли объем и уро­вень исторических исследований в Колумбии и Перу, а в последнее десятилетие - в Эквадоре. Общей характеристикой латиноамерикан­ской исторической науки стало окончательное перемещение ее базы на исторические факультеты и в научные центры университетов. В 60-е и особенно в 70-е гг. сложилась основанная на международных стандартах система подготовки профессиональных исследовате­лей, что позволило существенно поднять теоретический и организационный уровень исторической науки, расширить ее тематический и историко-географический диапазоны.

Начиная с 60-х годов сначала в Аргентине и Мексике, а затем в Венесуэле, Бразилии, Колумбии и других странах на ведущее мес­то в историографии уверенно претендует направление, именующее себя обычно "новая история". По аналогии с американской "новой научной историей" или французской "новой исторической наукой" она называется новой потому, что ее последователи, хотя и опираются на вы­работанные в веках принципы и методы исторического анализа, тем не менее, в своих исследованиях во многом отходят от "традиционной" исторической науки.

О "новой истории" как о чем-то едином для Латинской Америки можно говорить лишь с немалой долей условности. Здесь нет обще­принятой концепции исторического развития, определенной, разделя­емой всеми ее сторонниками методологии. Если посмотреть на пред­мет исследований "новой истории", мы не увидим здесь четких очер­таний, напротив, границы весьма размыты. Она взаимодействуют с различными направлениями исторической мысли и разными научными дисциплинами - экономикой, географией, исторической антропологи­ей, психологией и другими. Научные школы "новой истории" отдель­ных стран сохраняют сильную национальную специфику и редко подни­маются до обобщений и исследований общеконтинентального масштаба. В Мексике, например, в "новую историю" на правах самостоятельных дисциплин входят экономическая и социальная история. Ведущее мес­то при этом отводится социальной истории, предметом которой явля­ются такие категории, как население, социальная структура, социальные конфликты, социальные институты[11]. В Венесуэле и Колумбии в рамках "новой истории" экономическая и социальная истории ча­ще рассматриваются как идентичные дисциплины, а упор делается на региональных исследованиях[12]. В Эквадоре внимание акцентируется на социальной проблематике, предметом которой является как общество в целом, так и его макро- и микроструктуры[13].

Тем не менее, есть и то, что формирует своего рода каркас этого направления, цементирует его, определяет отличие от дру­гих исторических школ и направлений. Таких характерных особен­ностей несколько.

Во-первых, "новая история" направлена, прежде всего, против политизации истории, которая всегда была реальностью для Латин­ской Америки. Концепция истории как "чистой" науки представляет собой вполне определенный методологический и ценностно-ориентированный подход. Экономика за счет политики, структура за счет события, проблема за счет хронологии и т. д.

Во-вторых, осознанный эклектизм как один из главных методо­логических принципов в борьбе против старых представлений об ис­тории, с одной стороны, и в деле освоения достижений западной послевоенной историографии, с другой. В каждой исторической школе есть верные и неверные положения; перед каждым исследователем должна стоять задача не выбора определенной школы или учения, отдельного автора, а отбора верных положений и идей других учений, которые необходимы для решения каких-либо научно-познавательных и социально-культурных задач. В рассматриваемом случае эклектизм выступает одновременно и в качестве формы подключения к дости­жениям методологической революции в послевоенной западной исто­риографии и в качестве пути создания предпосылок для самостоя­тельного подхода к решению проблемы формирования собственных методологических основ. Безусловно, имеют место и прямые заимст­вования методологических установок американской или французской историографии. О влиянии Маркса, которое признает основная часть сторонников "новой истории", следует говорить в том смысле, что марксистская интерпретация исторического процес­са послужила своего рода "трамплином", от которого первоначально отталкивались исследователи социальной и экономической истории. Отправляясь во многом в своих поисках от вопросов, стоящих в центре марксистского учения об обществе, "новая история" в ка­честве основополагающей ценности отстаивает плюрализм своей ме­тодологической ориентации.

То же самое можно сказать и о характере взаимодействия c французской школой "Анналов" и шире "новой исторической наукой" Франции. В концепции школы "Анналов" представителей латиноамери­канской "новой истории" в первую очередь привлекало представление о "глобальной истории", как всеобъемлющей истории человечества, что воспринималось как отказ от европоцентризма. Вторая черта школы "Анналов", на который обратили внимание историки но­вого направления, состояла в том, что отдельные разделы истори­ческой науки расценивались "Анналами" не как обособленные, автономные элементы исторической реальности, а как сложные системы, включающие в себя вопросы экономики, культуры, психологии, политики.

Третьим общепризнанным методологическим источником являет­ся североамериканская "новая экономическая история" с ее деталь­ной проработкой количественных методов исследования. Следует подчеркнуть, что последователи "новой истории" как правило рас­сматривают количественный метод анализа источников в качестве инструментария, а не методологии исторических исследований.

Общезначимой чертой "новой истории" с полным основанием может быть также названо стремление ее представителей рассматри­вать общество на разных этапах развития как некую целостность в качестве предмета исторической науки. Это был новый гносеоло­гический принцип. В отличие от него историки ревизионистского этапа латиноамериканской исторической науки считали естественным и вполне допустимым наличие перегородок между различными областями истории, причем фактически допускался приоритет поли­тической истории.

И хронологически, и тематически в "новой истории" прослежи­ваются три уровня исследований. Начальный уровень - это изуче­ние микроструктур (асьенда, латифундия, индейская община), реги­ональные исследования и отраслевые (история животноводства и промышленной переработки его продукции в Аргентине и Уругвае, горного дела и добычи драгоценных металлов в Колумбии, Мексике и Перу, плантационного хозяйства в Бразилии и Венесуэле и т. д.). К сказанному следует добавить исследование форм эксплуатации ин­дейского населения в их эволюции, динамики освоения отдельных районов и территорий, этнических и расовых процессов. Благодаря, такого рода, исследованиям историки "новой школы" Мексики, Вене­суэлы, Колумбии, Аргентины добились значительных успехов в изу­чении таких пластов истории как экономическая и социальная политика Испании в колониальный период и ее последствия, эволюция индейской общины и становления крупного землевладения, история рабства, социальные исследования, процессы формирования буржуазии, крестьянства, земельной аристократии. Наиболее известны здесь имена Э. Флороскано (Мексика), С. Багу и А. Феррер (Аргентина), М. Уррутия (Колумбия), Р. Кинтеро (Эквадор).

Второй уровень - это создание обобщающих трудов по социальной и экономической истории стран Латинской Америки. Подобная рабо­та проделана в Аргентине, Мексике, Венесуэле, Бразилии и Колумбии, А. Фариас (Венесуэла), А. Каррера Дамас (Венесуэла), Х. Колменарес (Колумбия), Т. Гальперин Донгхи (Аргентина), С. Вильялобос (Чили), С. Фуртадо (Бразилия) в основу периодизации истории своих стран положены изменения в экономике. Согласно их точке зрения развитие социальных процессов и политической жизни определяются экономичес­кими циклами, выделение которых они считают одним из главных достижений.

Третий уровень - работы общеконтинентального характера почти отсутствуют. Лишь в 80-е годы приверженцы "новой истории" приступили к подготовке "Всеобщей истории Америки". К настоящему времени под редакцией венесуэльского историка Г. Морона издано три тома, охватывающие доиспанский и колониальный периоды[14]. Безуслов­ной заслугой представителей "новой истории" является введение в оборот новых источников по социально-экономическим проблемам, широкое применение количественных методов, отход от чисто описательной истории.

Характерной чертой этого направления является эклектизм: кон­цепции европейских и североамериканской школы "новой истории" со­четаются с неопозитивизмом, теорией "стадий экономического роста" У. Ростоу, отдельными элементами марксизма. К началу 90-х гг. "новая история" как методологическое направление еще не сложилась, она находится в процессе становления.

Появление и развитие "новой истории" в 60-70-е гг. является одной из главных характеристик латиноамериканской историографии этого периода в целом. Однако "новая история" - это не вся совре­менная историческая наука Латинской Америки, а лишь одно (хотя и центральное) из ее направлений. Вне "новой истории" остаются само­стоятельные школы и течения. Это, прежде всего, леворадикальная ис­ториография, которая в 60-70-х гг. даже оспаривала у "новой истории" пальму первенства.

Радикальное течение латиноамериканской общественной мысли получило широкий резонанс в связи с выдвинутой теорией "зависимого капитализма", ставящей вопрос о закономерностях исторического развития стран региона, о характере, пределах и возможностях латиноамериканского капита­лизма, альтернативах выхода из структурного кризиса. Оценка ге­незиса, природы и системы функционирования капитализма в Латин­ской Америке, а также его исторических перспектив служит бази­сом для анализа ключевых вопросов истории континента.

Левый радикализм сформировался в 60-е годы в обстановке подъема освобо­дительного движения в Латинской Америке после победы Кубинской революции. Леворадикальное направление сложилось в различных странах континента. Его наиболее видные представители - П. Гонсалес Касанова, А. Агиляр, Ф. Кармона (Мексика); О. Сункель. А. Пинто, Ж. Чончоль, П. Вускович (Чили); Т. Дос Сантос, Ф. Э. Кардозо, С. Фуртадо (Бразилия); А. Куэва (Эквадор); А. Кихано (Перу); М. Х. Аранго, Харамильо и О. Фальс Борда (Колумбия); Х. А. Сильва Мичелена (Венесуэла) и другие.

В основу леворадикальной концепции исторического развития Латинской Америки была положена идея о единстве исторического процесса, согласно которой "слаборазвитость" и "развитость" есть две стороны этого процесса. Внутри каждой страны "традиционный" и "современный" секторы являются частями единого общества. Леворадикальная школа утверждает, что развитость и отсталость связы­вают общество в единое целое подобно тому, как притягиваются друг к другу отрицательный и положительный заряды[15]. Ее представители разработали теорию "внутреннего колониализма", согласно которой на общую внутреннюю социально-экономическую структуру латиноамериканских стран проецируются отношения господства и подчинения, характерные для положения этих стран в мировых хо­зяйственных связях. Теория "внутренних колонии" возлагает на капитализм ответственность за отсталость и сохранение докапита­листических пережитков. Левые радикалы рассматривают процесс исторического развития как изменение экономических, социальных и политических структур, имеющее стратегической целью построение нового общества, основанного на принципах демократизации экономической и политической власти. Стремление к целостному системному анализу латиноамериканского общества сближало леворадикальную историографию с "новой историей", однако принципы этого подхода были у двух направлений резко различными. Во-пер­вых, если "новая история" в центр внимания ставит факт и из него выводит общую концепцию, то леворадикальная историография шла от теории к факту. В результате в работах леворадикальных авторов четко прослеживается не только игнорирование конкретных условий той или иной страны, но часто и пренебрежение ими исторического времени в реконструкции прошлого Латинской Америки. В построени­ях леворадикальной историографии прошлое построено из тех же элементов, что и настоящее. Отрицание капитализма ведет ее к воссозданию докапиталистических традиций. В этом плане примеча­тельна позиция известного колумбийского историка и социолога М. Аранго, открыто декларирующего: "Наше будущее - это наше прошлое"[16].

Во-вторых, левые радикалы в отличие от представителей "но­вой истории" не уделяли внимания исследованию внутренних факто­ров становления капиталистического способа производства. Они не принимали во внимание то, что, несмотря на сильную внешнюю зависи­мость, изменения, происходившие в латиноамериканских странах, бы­ли тесно связаны и с внутренними процессами развития капитализма. Тем не менее, левый радикализм, безусловно, явился шагом вперед в осмыслении таких важных теоретических проблем, как причины отсталости и зависимости Латинской Америки, в разработке альтернативы обществен­ного развития стран континента. Леворадикальная мысль завоевала авторитет и влияние в 60-70 гг., когда поиск революционной аль­тернативы составлял стержень идеологических концепций латиноаме­риканских ученых. Изменения в политической ситуации в 80-90-е гг., в частности, кризис социализма на Кубе и крах большинства леворадикальных движений, предопределили общий упадок леворадикальной историографии в последнее десятилетие, утрату завоеванных прежде позиций. Ее представители переживают период сложной идейно-теоретической эволюции, многие из них, как, например, колумбийский историк О. Фальс Борда идут на сближение с "новой историей".

Самостоятельной, обладающей большим авторитетом и богатыми традициями на протяжении всего послевоенного периода остается школа по изучению истории идей Латинской Америки. Сформировав­шись первоначально в Мексике, на базе семинара испанского филосо­фа Х. Гасса, она затем становится общеконтинентальной как по те­матике, так и по составу участников. До настоящего времени ее организационной базой являются Панамериканский институт истории и географии и комиссия ЮНЕСКО по Латинской Америке. На протяже­нии последних двух десятилетий это направление возглавляет круп­ный мексиканский ученый Л. Сеа, в него входят известные историки А. Ардао (Уругвай), Л. Вильоро (Мексика), Х. Харамильо Урибе (Колумбия), Р. Морено (Мексика), А. Андрес Ройг (Эквадор), Х. Чиарамонте (Аргентина). Представителям этой школы принадлежит приоритет в исследовании такого яркого, но малоизученного явления, как латиноамериканское Просвещение[17], эволюции идеи латиноамериканского единства в 19 в.[18], концепций историко-культурной самобытности Латинской Америки[19]. Результаты изучения истории идей обобщены в коллективной монографии "Латинская Америка и ее идеи", вышедшей в 1986 г. под общей редакцией Л. Сеа.

Фактором латиноамериканской историографии остается марксист­ская историческая школа, переживающая в последние годы период кризиса. Ее появление связано с именем Х. К. Мариатеги. В послевоен­ные годы наиболее прочные позиции марксистская интерпретация исто­рического прошлого Латинской Америки приобрела в Аргентине (Ф. Надра, Л. Пасо), Уругвае (Р. Арисменди) и Венесуэле (Л. Брито Фи­героа).

В 80-е - начале 90-х гг. после определенного перерыва вновь заявили о себе представители традиционной событийной истории. Объективно этому способствовали две принципиально важные даты ла­тиноамериканского исторического календаря: 200-летие со дня рожде­ния С. Боливара (1783-1830) и 500-летие открытия Колумбом Америки (1492), которые обострили интерес к личностям Боливара, Колумба, конкистадоров и т. д., породив новую волну споров о них. С другой стороны, в последнее десятилетие в самой "новой истории" отчетли­во просматривается смещение от сциентизма к идеологизации и политизации, что прояви­лось в полемике вокруг 200-летия североамериканской революции. Критика "новой историографии" ведется по двум основным направлениям. Ряд историков обратил внимание на то, что в работах сторонников "нового" направления совершенно исче­зает образ истории, который столь привычен для латиноамериканца - истории как рассказа, истории-повествования, где сильны сопри­частность, сопереживание читателя конкретному историческому вре­мени. "На деле, - пишет один из старейших мексиканских историков С. Савала, - для одних история сводится к построению графиков и схем, для других - к способам и отношениям производства, страте­гии классов, зависимости и т. п. Наметилась тенденция отделять от экономики культурные факторы, как будто культура не играет никакой роли в истории"[20]. Подобные перекосы и крайности, по мнению С. Савалы, привели к тому, что экономическая и социальная история в своем чистом выражении в 90-е гг. утратила привлекательность и сменилась стремлением ввести в ткань исторического исследования помимо экономических, политические, культурные, религиозные и другие факторы. Другое направление критики вызвано причинами иде­ологического порядка. Так в 1989 г. колумбийская академия истории в лице ее президента Х. Арсиньегаса обрушилась с грубыми нападками на книгу представителя "новой истории" Х. Кальмановитца "История Колумбии", усмотрев в ней пренебрежение национальной гордостью и национальными чувствами колумбийцев. Х. Арсиньегас посчитал непри­емлемым представление о национальной истории как истории антаго­нистической, начиная с истоков независимости. Одновременно акаде­мия высказалась против включения экономической и социальной исто­рии в школьные учебники, призвав акцентировать внимание на деятельности Ф. Сантандера и других национальных героев Колумбии. Усиление критики "Новой истории" свидетельствует об утрате ею прежнего авторитета.

Историография колониального периода. Трехсотлетний колониальный период оказал огромное влияние на последующее развитие стран континента и во многом предопределил их историю в новое и новейшее время.

Проблемы колониального периода привлекали и привлекают до сих пор внимание не только историков, но и широкой общественнос­ти. Среди исторических исследований всех без исключения стран ис­тория конкисты и колонизации занимает центральное место.

Как показывают новейшие исследования, изучению этой эпохи уделяется большое внимание в начальной и средней школе, в школь­ных учебниках большинства латиноамериканских стран история коло­ниального периода составляет до половины всего учебного материала[21].

В латиноамериканской историографии новейшего времени можно выделить три периода "всплеска" интереса к колониальной истории стран континента:

1. В 30-40 гг. XX в. После победы Мексиканской революции (1910-1917), в эпоху проведения в Мексике глубоких социально-эко­номических преобразований, которые вызвали большой интерес во всех латиноамериканских странах.

2. В 60-х - начале 70-х гг. в условиях интенсивного процесса деколонизации и крушения колониальной системы в странах Азии и Африки и ликвидации последних колоний в Западном полуша­рии, а также под влиянием победы революции на Кубе.

3. В конце 80-х - начале 90-х гг. в связи с 500-летием отк­рытия Америки и встречи двух миров.

Как уже отмечено, история колониального периода занимает важное место в национальной историографии каждой из стран континента. Однако среди латиноамериканских стран приори­тет в изучении этой эпохи, безусловно, принадлежит мексиканским ученым.

На протяжении 20-30 гг. для мексиканской историографии была характерно <

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-22; Просмотров: 77; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! (0.161 с.) Главная | Обратная связь