Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии


О кодовых переходах во внутренней речи



1. Тема настоящей статьи известна уже давно - это соотноше­ние мышления и языка. Поскольку язык есть средство выражения мысли, можно было бы полагать, что структура этих средств должна соответствовать структуре мышления. Таксы подход первоначально кажемся вполне разумным: если в языке появятся излишние для вы­ражения мысли средства, они отомрут как ненужные, и, наоборот, если в мышлении окажутся такие компоненты, которые никогда не найдут своего выражения в языке это значит, что язык нe является сродством выражений мысли, что противоречит определению.

Однако известно, что концепцию полного совпадения языка и mi.пиления фактически осуществить не удалось. Наоборот, было по­качано, что структура суждения как единица мышления не совпадает го структурой предложения как единицей языка. Отрицательный in нет только усложняет проблему, так как остается в силе положе­ние о том, что всякое средство должно соответствовать цели. Поиск соответствий между языком и мышлением продолжался. Получив­шийся вывод поучителен. В настоящее время почти единодушно признается, что интонация выполняет синтаксическую функцию. А так как предикат суждения маркируется в предложения при помощи интонации (логическое ударение), то интонация была признана тем дополнительным языковым средством, при помощи которого снова восстанавливается соответствие языка и мышления. При таком под­ходе мышление фактически переводят в систему языковых средств и называют, например, логико-грамматическим уровнем (или слоем) языка (поскольку, в частности, о субъекте и предикате суждения можно узнать, только изучая тексты и средства языка). Тем самым экстралингвистический факт превращен в лингвистический, а ре­шаемая проблема, по сути дела, снимается. Однако при этом подхо­де поучителен и положительный результат позволяющий рассматри­вать суждение в аристотелевском смысле не как модель процесса мышления, а как форму изложения мысли, т. с. как средство языка.

Представление о том, что аристотелевская логика относится к плану выражения, а не выражаемого, не ново, но вся острота этого положения обнаруживается в наибольшей мере при постановке про­блемы мышления языка. Оказывается, что при обсуждении этой проблемы во все времена при разнообразных ее решениях происхо­дила незаметная подмена понятий. Мышление рассматривалось то как экстралингвистический факт, как логико-грамматический слой языка, обнаруживаемый лингвистическими методами. Проблема становилась неопределенной, так как осталось неясным, что назы­вать мышлением и что языком.

Можно решить этот вопрос формально и избежать «учетверения терминов». Все то, что относится к плану выражения, т. с. самые средства выражения, будем называть языком.

Язык рассматривается как система знаковых противопоставле­ний. Добавление или удаление хотя бы одного из средств выражения (знака дли правила связи знаков) составит новый язык. Выбор озна­чаемого и передача этой выборки партнеру образуют сообщение. В таком случае мышлением может быть названа деятельность, осуще­ствляющая эту выборку.

В некоторых случаях легко обнаруживается полный паралле­лизм языка и мышления. Представим себе язык, состоящий из огра­ниченного числа только имен. В таком языке будет однозначное со­ответствие между каждым именем и актом называния. Даже если усложнить язык, кроме имен ввести другие разряды слов и добавить какие-либо правила, но оставить фиксированность языка, т. е. прекратить генерацию языковых средств, сохранится полное соответст­вие языка и мышления. Это распространяется на всякий мертвый язык: вследствие конкретной единичности контекстных значений мертвый язык всегда будет содержать конечное число высказыва­нии. Живой человеческий язык не фиксирован. Посредством огра­ниченного числа языковых средств может быть высказано бесконеч­ное множество мыслимых содержаний. Это достигается благодаря особому механизму - механизму метаязыка, который работает, как пульс, в каждом языковом акте. Всякое высказывание производится и расчете на то, что в данной ситуации оно является новым для вос­принимающего партнера. Поэтому и набор языковых средств дол­жен стать новым. В момент сообщения происходит перестройка обозна-чений. В отношении язык/содержание изменяются оба ряда. Таким образом, соответствие языка и мышления обнаруживается снова. Однако в отличие от фиксированного языка, который является раз и навсегда заданным, живой язык, содержащий два звена - сам; язык и метаязык, становится саморегулирующейся системой. В этих условиях должно измениться и понятие о мышлении: его следует рассматривать как деятельность конструирования, посредством которой производится отбор как содержания, так и языковых средств из трудно обозримого множества компонентов. Трудность решения такой задачи обнаруживается хотя бы в том, что передающий сообщение допивается лишь частичного понимания у воспринимающего парт­нера. Хотя каждое высказывание единично, язык в целом представ­ляет собой систему общих форм. Но если бы даже удалось полно­стью формализовать язык, в остатке бы оказалось все то, для чего язык существует, - речевое действие. Но именно в этом действии и обнаруживается мышление. Формализуется система языка, сам же язык приобретает жизнь в процессе реализации системы. Про­блема языка и мышления как раз и относится к реализации, а не к структуре языка. Именно поэтому разные направления структура­лизма в лингвистике стремятся обойтись без понятия мышления.

Вообще говоря, изолированное выделение какой-либо структу­ры может привести к универсализму. Когда границы предметных структур не определены, одна из них (например - языковая система) кажется доминирующей, и тогда неизбежно возникает антиномия. Действительно, возможны два вывода - как тот, что знаковая систе­ма определяет мышление, так и тот, что мышление определяет зна­ковую систему. Знаки конвенциональны, а их система определяется лишь внутренними, формальными критериями. Поэтому языков мо­жет быть много и каждый из них будет «выбирать» в то, что в состоянии выразить данная знаковая система. Это и значит, что язык определяет мышление. Но, с другой стороны, как только язык начинает применяться, на конвенциональность его знаков на­кладываются сильные ограничения: хотя знак и можно заменить другим, но если такой знак уже создан, то именно потому, что он конвенционален, его лучше сохранить. Фактически оказывается, что знаки языка живут своей жизнью и сопротивляются произвольным заменам. Но самое существенное состоит в том, что язык, давая воз­можность выразить бесконечно много мыслимых содержаний, не может выполнять эту роль без интерпретаций. В то же время из при­роды отношения язык/содержание вытекает, что не может быть задано никакой содержательной интерпретации бессодержательной знаковой системе языка. Это значит, что интерпретация привносится со стороны и что мышление определяет язык. В результате, таким образом, проблема о соотношении мышления и языка продолжает оставаться нерешенной.

При решении обсуждаемой проблемы в течение всего, вообще говоря, плодотворного периода развития языкознания от логицизма и психологизма до структурализма допускался один промах - по характеру проблемы надо было от лингвистики перешагнуть в экстралингвистическую область, но это не было сделано. В одном слу­чае были смешаны логика и грамматика, в другом - грамматика впи­тала в себя логику, в третьем - от языка отторгалось всякое содер­жание. Во всех случаях лингвистика оставалась в изоляции.

Та экстралингвистическая область, которую следовало привлечь при исследовании обсуждаемой проблемы, - это мышление, но не его логические формы, а самый процесс мышления, т. е. явление психологическое (так называемый психологизм в лингвистике не имел никакого отношения к предмету психологической науки). Если же лингвистика и психология откажутся от исследования реального процесса мышления, они понесут весьма значительную потерю -выпадает сам говорящий человек, его речь. До недавнего времени говорящий человек был вне поля зрения как психологии, так и лин­гвистики. Исследуя историю и современную систему данного на­ционального языка, лингвистика оставляет в стороне вопрос о том, как реализуется эта система, как говорят на этом языке люди. Это относится ко всем аспектам языка.

Применение элементарных принципов общей теории коммуни­кации позволяет целиком отклонить индивидуалистическую кон­цепцию мышления. Прежде всего очевидно, что индивид раньше должен усвоить мысли, созданные множеством людей предшествующих поколений, и только поле этого он становится способным участвовать в процессе дальнейшей разработки некоторой системы мыслей. Мысль вырабатывается не отдельным человеком, а в совместной человеческой деятельности. Для того чтобы участвовать в дальнейшей разработке некоторой системы мыслей, необходимо результаты интеллектуальной работы одного человека «транспорти­ровать» в голову другого. Таким «транспортером» мысли является язык, а его реализатором - речь. Речь содержит неизмеримо больше информации, чем язык. Она содержит информацию: а) о языке, б) о той части действительности, о которой говорится в речи, и в) о гово­рящем человеке во многих аспектах. В языке нет мыслей, они нахо­дятся в речи. Однако это не значит, что вместо проблемы «мышле­ние и язык» следует говорить о проблеме «мышление и речь». На­оборот, научный смысл имеет именно проблема мышления и языка, так как мысль «транспортируется» в речи средствами языка. В языке должно быть нечто такое, что способно фиксировать мысль и пере­давать ее через речь. Проблема состоит в том, чтобы исследовать стык между языком и речью, узнать, в какой форме зарождается у человека мысль и как она реализуется в речи.

Этих предварительных замечаний достаточно для того, чтобы разъяснить значение термина «код» («кодирование»), в котором он применяется в этой статье.

О коде можно говорить в двух смыслах. Кодом иногда называют самое знаковую систему обозначений. В таком случае язык - это код. Под кодом можно назвать и способ реализации языка. Это следует понимать так. Какое-нибудь слово, например стол или лошадь, может быть дано (и это заметил еще И.П. Павлов) или как слово слышимое, или как видимое (в буквах), или как произносимое; к этому добавим, что слово может появиться как осязаемое (по азбуке Брайля), как зрительно-двигательное пальцевая речь) и др. Все это разные коды. При этом слова стол и лошадь как элементы системы языка остаются тождественными во всех этих разных кодах. Таким образом, код в этом значении представляет собой систему матери­альных сигналов, в которых может быть реализован какой-нибудь определенный язык. Отсюда видно, что возможен переход от одного кода к другому. В отличие от этого переводом лучше назвать эквивалентное преобразование одной языковой формы в другую.

В дальнейшем будут рассматриваться коды реализации нату­рального языка. В круговороте кодовых переходов надо найти самое неясное, самое неуловимое звено - человеческую мысль, внутрен­нюю речь. Это несомненно экстралингвистическое явление, но ин­тересное для лингвистики.

2. Принятые допущения. Как фактически происходит процесс мышления, можно узнать только экспериментально. В даль­нейшем будет изложен один из экспериментальных подходов к ре шению некоторых относящихся сюда вопросов. Ставится прежде всего следующая проблема: осуществляется ли процесс мышления средствами только данного натурального языка? Для ответа на этот вопрос распорядок эксперимента должен был опираться на некото­рые допущения.

А. Если испытуемый по словесной инструкции выполнял такие задания, как опознавание содержания предъявляемых картин и рас­сказ о них, расчитывание точек или клеточек разграфленной бумаги в количестве 29-30, чтение текста и пересказ его содержания, со­ставление предложения из заданных слов, простые арифметические действия в уме и т. п., то принималось, что у испытуемого происхо­дит мыслительный процесс.

Б. Для учета только тех явлений, наблюдение над которыми требовалось согласно поставленной проблеме, была допущена сле­дующая абстракция, определяющая экспериментальную модель. Испытуемый рассматривался как система, способная принять задан­ную информацию, ее адекватно переработать и выдать. Адекват­ность переработки определялась по правильности ответа (объектив­ные критерии правильности устанавливались заранее). Задачи, кото­рые ставились перед испытуемым, требовали устного ответа, т. е. выход систем являлся речедвигательным.

В. Так как испытуемый контролировал речедвижения, предпо­лагалось, что одновременно не могут быть осуществлены другие, также контролируемые движения, хотя бы они и не были речевыми, например, ритмические постукивания рукой. Иначе говоря, допуска­лось единство контролирующего пункта центральной управляющей системы, посылающей двигательные команды.

3. Методика исследования. Буквенный и звуковой ко­ды адресуются ко входу речевой системы. Это коды приема и соот­ветственно - понимания речи. Естественно допустить, что продук­тивное мышление, если оно осуществляется средствами языка, мо­жет реализоваться только в речедвнгательном коде. Это положение, ; высказанное еще 100 лет назад И. М. Сеченовым, многократно под­тверждались экспериментально. В последнее время в очень точных опытах А.Н. Соколова было показано, что при решении испытуемым разных интеллектуальных задач, в особенность в начальных опытах, от речевых органов (язык, губы) при помощи специальных электро­дов могут быть отведены и усилены биопотенциалы или токи дейст­вия. Однако при повторных решениях задачи того же типа биопо­тенциалы ослабляются и часто пропадают на весь дальнейший пери­од решения задачи.

Допущение (В), изложенное выше, позволяет построить методику торможения речедвижений в процессе внутренней речи и тем самым выяснить, реализуется ли мышление только в речедвигательном коде или существует и другой код, не связанный непосредст­венно с формами натурального языка. Поскольку в русском языке слова обладают сильно центрированным и разноместным ударением в цепи слов динамическое выделение слогов появляется не регуляр­но, и текст не организован метрически. Если от испытуемого одно­временно с решением интеллектуальной задачи потребовать контролируемого ритмического постукивания рукой, то, согласно допуще­нию (В), единый управляющий центр не сможет управлять одним исходом одновременно по двум алгоритмам. Это легко проверить, если во время громкого чтения выстукивать рукой определенный метр, то или чтение прекращается, или рука сбивается с метра. Таким образом, можно допустить, что выстукивание определенного метра рукой будет тормозить или нарушать не только экспрессив­ную, но и внутреннюю речь, так как в обоих случаях речь осуществляется через импульсы на речедвигательный анализатор. Предварительные опыты показали, что нарушение двух рядов движений про­исходит только в том случае, когда оба эти ряда организованы разнометрически. Если при метрическом постукивании задача решается без помех, как и без постукивания, следует сделать вывод, что средства, при помощи которых решалась эта задача, были не языковыми.

Процедура опытов, производившихся в дальнейшем, состояла в следующем. Было составлено два ряда задач, аналогичных по характеру и равнотрудных. По случайному выбору каждому из испытуемых предлагались задачи из обоих рядов. Одна проводилась с постукиванием, другая без него. Группы опытов с постукиванием и без и его распределялись во времени так, что испытуемый не мог заме­ть попарного соответствия задач. Постукивание производилось тупой металлической палочкой по металлической пластинке, прикрепленной к пневматическому прибору, при помощи которого про­исходила запись постукивания на ленте кимографа. Учитывались правильность и полнота ответа и соблюдение метра постукивания.

Давался всегда один и тот же метр, который предварительно выучивался испытуемым до безошибочного воспроизведе­ния. Время регистрировалось секундомером с точностью до 1 секунды. Испытуемый был отделен от экспериментатора экраном. Регист­рирующая аппаратура находилась вне поля зрения испытуемого.

4. Результаты. Полученные результаты могут быть рас­пределены на две основные группы: а) вариации в зависимости от индивидуальных особенностей испытуемого и б) вариации в зависи­мости от характера решаемой испытуемым задачи. Здесь нас будут интересовать только случаи вида (б). Важно также выделить такие случаи, когда всем испытуемым, независимо от индивидуальных особенностей, метрическое постукивание или резко мешает или без­различно.

Первоначально были проведены опыты с чтением про себя от­рывков из текстов разного жанра (повесть, научный текст, газетный и т. п.). Оказалось, что существует достаточно большая группа ис­пытуемых, для которых метрическое постукивание не оказывает мешающего действия на понимание текста и объем его воспроизве­дения. Другим испытуемым постукивание мешало: нарушался пре­имущественно метр постукивания. У обеих групп испытуемых по­стукивание субъективно вызывало большее напряжение, чем чтение без постукивания. Однако воспроизведение прочитанного остава­лось достаточно хорошим. Эти результаты оказались для экспери­ментатора неожиданными, так как предполагалось, что хотя бы часть слов должна была проговариваться про себя; кроме того, ожи­далось, что разнообразие синтаксических членений в разных пред­ложениях также скажется на мешающем действии метра. Однако значительное усиление мешающего действия метра не наблюдалось. Для предварительного объяснения этих результатов была про­ведена другая серия опытов, в которой испытуемому разрешалось в процессе чтения про себя произвольно менять метр постукивания. В этих условиях, во-первых, пропала субъективно ощущаемая напря­женность работы, во-вторых, понимание и воспроизведение текста в опытах с постукиванием у всех испытуемых не отличалось от пока­зателей в опытах без постукивания. Следует думать, что в этом ва­рианте метр постукивания определялся ритмом чтения про себя, т. е. доминантой стали акценты чтения про себя, а субдоминантой пере­менный метр постукивания. Это давало возможность объяснить и результаты первой серии опытов с заданным метром постукивания. Здесь доминантой становился тот заданный метр, под который неко­торые испытуемые могли прочитать про себя тексты. Другие же ис­пытуемые сбивались с метра.

Однако даже при этом, весьма вероятном объяснении результа­ты первой серии опытов все же оставались мало определенными. Возникал вопрос о степени точности, с какой сама методика реаги­рует на речедвигательный код. Надо было найти такую мыслитель­ную задачу, решение которой всегда и у всех испытуемых резко за­труднялось бы при введении метрического постукивания, а это обо­значало бы, что данная задача может решаться только в речедвигательном коде и ни в каком другом.

Такой задачей оказался порядковый счет, а именно пересчет клеточек (не более 18-25) разграфленной бумаги. Оказалось, что

введение метрического постукивания резко нарушало весь процесс. Все без исключения испытуемые или сбивались со счета или посту­кивали неправильно, время подсчета увеличивалось вдвое, а иногда и втрое. Когда по инструкции требовалось сосчитать те же 20 клето­чек, начиная, например, с пятьсот шестьдесят один и т. д., время опыта увеличивалось еще больше, возрастали и неправильности.

Результаты этой серии опытов показывают, что методик мет­рического постукивания является достаточно точным средством для обнаружения во внутренней речи речедвигательного кода. Но надо было апробировать методику и в части перехода от одного кода к другому. Ранее было установлено, что метрическое постукивание не нарушает процесса чтения про себя. Следовало выяснить, при каких условиях буквенный код преобразуется в речедвигательный. Для решения этой проблемы испытуемым предлагалось прочитывать предложения на русском языке, записанные латинскими буквами. Е1есмотря на то, что испытуемые вполне владели латинским алфави­том, в опытах с постукиванием время чтения возрастало в 3-5 раз по сравнению с аналогичным опытом без постукивания; нарушался и метр постукивания. В тот же экспериментальный сеанс через 3-4 опыта время чтения стало постепенно уменьшаться, и постукивание мешало все меньше и меньше. Такие же результаты получились и при чтении незнакомых слов, написанных русскими буквами, динитрофенолдиамин. Из этих опытов можно было сделать вывод о том, что речедвигательный код является первичным, а буквенный -вторичным, производным от двигательного. Как только слово усвое­но мозгом в речедвигательном коде, его значение может реализо­ваться в буквенном коде, а речедвигательный будет вступать 9 силу только при каких-либо затруднениях, узнавания написанного слова. Теперь стало ясно, почему в первых сериях при чтении текстов раз­ного жанра постукивание мешало только в редких случаях. Значения слов могут фиксироваться в буквенном коде без перехода в двига­тельный, иначе говоря, слова опознаются как некоторые простые, цельные образования, не распадающиеся на слоги.

Этот вывод подтверждает положение о том, что слог является произносительной единицей, а слово - единицей семантической. Именно по этому слова могут быть приняты и поняты без слогоде­ления. Вообще говоря, этот вывод достаточно тривиален, так как заранее ясно, что слог семантически иррелевантен. Однако следует подчеркнуть и другую, менее тривиальную сторону проблемы. Слог и слово - это единицы разных планов. Слог - речевая единица, слово - языковая. И хотя речь реализует язык, двигательный речевой код является первичным, а языковой, буквенный - вторичным. Язык создастся в речи и постоянно в ней воспроизводится. Слово должно быть усвоено в динамике слогоделения прежде, чем перейдет в бук­венный код.

После проверки методики метрического постукивания можно было приступить к опытам основной серии. Следовало поставить вопрос о механизме формирования предложения в процессе мысли­тельной деятельности. Это и есть психологический аспект проблемы мышление и язык. Задача решалась в нескольких специальных подсериях опытов, которые позволяли подойти к процессу формирова­ния предложения с разных сторон. В первой подсерии изучался во­прос о преобразовании неосмысленного конгломерата слов в осмыс­ленное сочетание. Для этого наугад взятое предложение рассыпа­лось на слова, ряд которых вперемежку предъявлялся испытуемому в письменном виде. При этом сохранялись все словоформы. Напри­мер, предъявлялся такой набор: доступно, доказано, физкультурой, и, всякому, заниматься, давно, наукой, полезно, приятно, это. Сле­довало составить предложение: Заниматься физкультурой полезно, приятно и всякому доступно — это давно доказано наукой. Каждый испытуемый составил по 6 пар таких наборов (в вариантах с посту­киванием и без него). Количество слов в парах изменялось от 4 до 25.

В этих опытах метрическое постукивание не нарушало работы испытуемых, но они отмечали некоторую субъективную напряжен­ность. Несмотря на предшествующие подготовительные опыты, этот результат все же оказался неожиданным, испытуемый должен был понять или догадаться о заданном тексте при помощи активного со­поставления разрозненных слов.

Казалось, отбор и пробы разных комбинаций слов должны были проводить во внутреннем проговоривании. Фактически процесс осуществлялся иначе. Испытуемые понимали значения слов в бук­венном коде. Отсюда следует, что лексическое значение может фик­сироваться и передаваться особым непроизносимым знаком. Следу­ет также, что синтаксическая конструкция как форма соединения слов может быть непроизносима и поэтому безакцентна. Все испы­туемые говорят, что синтаксический оборот приходил в голову сра­зу, как нечто целое. Время в этих опытах идет на то, чтобы, мыслен­но сопоставляя слова, ждать, когда «всплывет» подходящая конст­рукция. Надо заметить, что в процессе работы иногда все же появ­ляются редкие перебои метра постукивания. В самом конце каждого опыта испытуемый обычно внутренне проговаривает уже найденное предложение - это заметно по ошибкам в постукивании. (По инст­рукции испытуемый в этот момент должен прекратить опыт и гром­ко произнести ответ.)

Результаты этой подсерии не следует понимать так, что человек всегда при решении подобных задач пользуется только буквенным кодом. Очень возможно, что в опытах без постукивания испытуемые переходили на двигательный код; однако от этого решение задачи не убыстрялось и не улучшалось, хотя субъективная напряженность пропадала. Переход на буквенный код и безакцентное связывание слов в предложение мог проходить вследствие усложненных усло­вий при решении задачи, а именно метрического постукивания. Та­ким образом, эта подсерия опытов доказывает только то, что при осмыслении бессмысленного набора слов можно обойтись во внут­ренней речи без двигательного кода. Тогда буквенный код необхо­дим, но недостаточен, так как приём значений отдельных слов не­достаточен для понимания смысла всего предложения. Остается не­ясным, какой же еще существует четвертый код, применение кото­рого и обеспечивает осмысленное сопоставление знаков.

Во второй подсерии основных опытов исследовался другой ва­риант этой же задачи. Теперь требовалось изменить синтаксическую структуру исходного письменного материала, который предъявлялся испытуемому в виде простых предложений, например: Больна Лиза. Это Королев понял из разговора. Лиза девушка двадцати лет. Она единственная дочь Лялиной. Лиза ее наследница. Следовало соста­вить: Из разговора Королев понял, что больна Лиза, девушка два­дцати лет, единственная дочь Лялиной и ее наследница.

Задачи этого вида решались в опытах с метрическим постуки­ванием очень легко, без увеличения времени и с очень редкими пе­ребоями в метре постукивания. Результат подтверждает вывод из предшествующей подсерии опытов о том, что синтаксическая струк­тура может быть использована в безакцентной форме. Это положе­ние представляет общий интерес и противоречит распространяюще­муся сейчас мнению о том, что интонация является одним из неотъ­емлемых средств синтаксического членения. Проведенные опыты позволяют думать, что синтаксические членения явится указателями осмысления слов до их реализации в интонации. Речь экспрессивная (в речедвигательном коде) и импрессивная (в звуковом коде), конеч­но, будет синтаксически члениться при участии интонации. Но в наших опытах исследовался не вход и выход речевой системы, а центральное звено переработки словесных сообщений, внутренняя речь. Эксперимент показывает, что изучаемое звено относится к об­ласти кодовых переходов. Последовательно рассуждая, этого и сле­довало ожидать, но все же и вторая подсерия опытов не показала отчетливо, существует ли особый код внутренней речи и в чем со­стоят самые кодовые переходы.

То же получилось и в третьей подсерии основных опытов. Они были задуманы с тем, чтобы усилить речедвигательный код внут­ренней речи. Испытуемому предлагался в письменном виде конец какого-то предложения (например, ... с железной крышей и ржавы­ми окнами), требовалось «сочинить» его начало (например, Вдали показался дом с железной крышей и ржавыми окнами). Очевидно, что правильных ответов может быть больше, чем один. В этих опы­тах нужные слова не были зафиксированы в буквенном коде, их надо было активно искать в памяти. Казалось бы, такой отбор мог быть проведен только с участием речедвигательного анализатора. Однако эксперимент показал, что метрическое постукивание и здесь было помехой. Испытуемые говорили, что еще до внутреннего про­изнесения слов им ясно, как в каждом отдельном случае можно по смыслу составить предложение. Но из объективных данных нельзя было установить, как реализуется этот смысл. Он не мог реализо­ваться ни в двигательном ни в буквенном кодах; звуковой же код адресован к слуху как приемнику речи, а экспериментальная задача требовала не приема, а синтеза речи. Предположение, что смысл появляется в каком-то «чистом» виде, вне всякой материальной, знако­вой реализации, как это когда-то думали представители вюрцбургскои школы психологов, противоречит элементарным допущениям.

Трудность обнаружения кода, специфического для внутренней речи, возникла вследствие того, что обычные три кода - буквенный, рсчедвигатсльный и звуковой - у испытуемых были вполне авто­матизированы. Вследствие этого кодовые переходы были очень бы­стрыми и не только не замечались испытуемым, но и не поддавались объективному учету, к тому же методика реагировала только на дви­гательный код. Надо было замедлить процесс решения мысли­тельной задачи и ввести новый, малопривычный код для приема со­общений. Такой подход подсказывался опытом с применением ла­тинского алфавита при чтении русских слов; тогда введение не­привычного кода приводило к замене буквенного кода на двигатель­ный. Теперь надо было применить такой входной код, который во внутренней речи переходил бы в двигательный, но при этом остава­лись бы широкие возможности в условиях постукивания для нового кодового перехода, чего не могло быть, например, в опыте с подсче­том клеточек.

Таким входным кодом был выбран тактильный. В ладонь испы­туемого, которая была отгорожена от него экраном, эксперимента­тор вписывал тупым стилетом простые фигуры: палочка; кружочек; крестик; две палочки; два кружочка. Из них в зависимости от после­довательности элементов могли составляться разные ряды. Задача испытуемого состояла в том, чтобы опознать элементы ряда, запом­нить их и после окончания опыта воспроизвести. Без метрического постукивания обычно запоминали пять-шесть элементов ряда. Вес испытуемые замечали способ запоминания. По ходу вписывания фигур они проговаривали про себя примерно так - две палочки / две палочки, кружочек \ две палочки, кружочек, крестик \ две палочки, кружочек, крестик, два кружочка, и т. д. Этот прием они называли суммированием, т. е. при вписывании нового элемента проговарива­лись все ранее вписанные.

При введении метрического постукивания у всех испытуемых появилась экспериментальная амнезия. Воспроизводилось только два, редко три элемента, остальные, хотя и опознавались при вписы­вании, но потом забывались, так как постукивание вытесняло проговаривание про себя названий элементов. Через один или два экспе­риментальных дня некоторые испытуемые неожиданно для экспе­риментатора стали в опытах с постукиванием с легкостью воспроиз­водить все пять, шесть элементов, т. е. столько же, сколько и без постукивания. Стало ясным, что они перешли на какой-то другой код при решении этой задачи. Мы опишем коды, найденные двумя испытуемыми.

Испытуемый М. перед опытом с постукиванием уже составил правило перевода слов русского языка на предметно-схемный язык. Так, он представлял себе елку, когда вписыва­лась палочка; когда вписывался в ладонь крестик, - что елку встави­ли в крест, при вписывании следующих элементов - кружочка, па­лочки, двух кружочков, крестика - он продолжал развивать этот же сюжет: на елку повесили круглое украшение, потом длинное укра­шение, на верху елки крестик. В следующий раз тот же испытуемый применил новую разновидность того же кода. Другой испытуемый применил безакцентный двигательно-предметный код. Испытуемый обозначил находившихся в комнате эксперимен­татора палочкой, а его ассистента - кружочком. Запоминание проис­ходило так: при вписывании палочки испытуемый взглядом глаз или легким поворотом головы обращался к экспериментатору, при впи­сывании кружочка - к ассистенту. Две палочки - два взгляда в сто­рону экспериментатора; два кружочка - два поворота в сторону ас­систента; крестик - специальное покачивание головой и т. д.

5. Гипотеза языка внутренней речи. Выражение «язык речи» кажется бессмысленным. Но если обратиться к той об­ласти, где нет различия между языком и речью, где средства обозна­чения и их реализация совпадают, где кодовый переход и перевод одно и то же, тогда есть смысл говорить о каком-то данном языке, который является языком только данной речи, приспособленной к данной ситуации. Такой язык должен отличаться некоторыми осо­бенностями.

Описанный выше предметно-схемный код, обнаруженный у разных испытуемых, может быть охарактеризован некоторыми общими чертами. Во-первых, это код непроизносимый, в нем отсутст­вуют материальные признаки слов натурального языка. Здесь нет последовательности знаков, а есть изображения, которые могут об­разовать или цепь или какую-то группировку. Этот код отличается от всех других тем, что обозначаемое других языков в этом новом коде является вместе с тем и знаком. Когда мы говорим: Большой театр, то за буквами или звуками языка разумеем самое вещь -Большой театр. Когда же мы представляем себе Большой театр, то независимо от каких-либо букв или звуков, мы имеем в виду самое эту вещь как предмет, могущий породить множество высказываний (например, мысль о том, что находится справа, слева, сзади от Большого театра и т. п.). Поэтому такой код и может быть назван предметным.

Вместе с тем представления как изобразительные компоненты этого кода схематичны. Испытуемый представлял себе, например, елку и елочные украшения лишь как заместителей палочки и кру­жочка: палочки, крестики и кружочки сами по себе никак не связа­ны, поэтому и плохо запоминаются, елка же предметно связана с елочными украшениями. Тем не менее, эта связь схематична. Пред­меты, сведенные к такой схеме, составляют единство, каждый эле­мент которого не произносим, но по которому можно восстановить произносимые слова любого языка, если есть правила перевода, а они элементарны, так как предметы уже названы в натуральном язы­ке. Такой предметный код представляет собой универсальный язык, с которого возможны переводы на все другие языки.

Язык внутренней речи свободен от избыточности, свойственной всем натуральным языкам. Формы натурального языка определены строгими правилами, вследствие чего соотносящиеся элементы ко­герентны, т. е. наличие одних элементов предполагает появление других, - в этом и заключена избыточность. Во внутренней же речи связи предметны, т. е. содержательны, а не формальны, и кон­венциональное правило составляется ad hoc, лишь на время, необ­ходимое для данной мыслительной операции. Как только мысль пе­реработана в форму натурального языка, кодовый, мыслительный прием может быть забыт.

Без изобразительного языка внутренней речи был бы невозмо­жен никакой натуральный язык, но и без натурального языка дея­тельность внутренней речи бессмысленна. Натуральный язык явля­ется для участников общения средством выработки такого субъек­тивного кода, который, будучи переведен на натуральный язык, сде­лал бы возможным самый процесс общения и соответственно срав­нения разных субъективных представлений и сглаживание различия между ними.

 






Читайте также:

  1. Adjective and adverb. Имя прилагательное и наречие. Степени сравнения.
  2. F80.9 Расстройства развития речи и языка неуточненные.
  3. II. ПОНИМАНИЕ РЕЧИ И СЛОВЕСНЫХ ЗНАЧЕНИИ
  4. NB: good – прилагательное, well – наречие
  5. XII. Неударяемые конечные гласные в наречиях и предлогах
  6. XXIII. ДАКТИЛЬНАЯ ФОРМА РЕЧИ И ЕЕ ВЗАИМОСВЯЗЬ С УСТНОЙ И ПИСЬМЕННОЙ РЕЧЬЮ
  7. А. Лупа. Б. Проекционный аппарат. В. Перископ. Г. Оптическая система глаза. Д. Любой из перечисленных в ответах А — Г систем.
  8. А. Молекулу. Б. Атом. В. Атомное ядро. Г. Протон. Д. Любая из перечисленных в ответах А — Г частица может быть разделена на более мелкие части или превратиться в другие частицы.
  9. Азональность – проявление внутренней энергии Земли
  10. Акустическая характеристика звуков речи
  11. Алгоритм формально-логических показателей правописания наречий, наречных сочетаний и сочетаний предлога с существительным
  12. Анализ внешней и внутренней среды


Последнее изменение этой страницы: 2016-03-22; Просмотров: 54; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! (0.178 с.) Главная | Обратная связь