Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии


А ВОРОВСТВО – НЕ ПОЛИТИКА?



– Другие говорят: послушают, послушают эти выступления, придет матрос-партизан Железняк и скажет: «Караул устал». Люди сравнивают, как было при Сталине и как сейчас. Страна была бедная, а в магазинах что-то было. Говорят – за счет репрессированных. А когда сидело больше, тогда, или сейчас? По-моему, сейчас больше.

– Больше, – говорит Каганович.

– Но сейчас не сидят за политику.

– А воровство – это не политика? – вопрошает Каганович?

– Но тогда сажали за рассказанный анекдот.

– Верно, это было.

– Запад не ожидал, что им все так на блюдечке поднесут. Думаю, началось это при Хрущеве, похоже, что в конце пятидесятых годов была задумана грандиозная акция ЦРУ, которая им сейчас блестяще удалась. И сейчас мы окружили себя кольцом враждебных государств и приближаемся не к гражданской, а к третьей мировой войне.

– Верно, – говорит, Каганович. – Гражданской не будет.

– Я считаю тоже. А империализм не ослабевает. Мы же в одностороннем порядке разоружаемся.

– Главное – разоружаемся идеологически! – говорит Каганович. – Я помню, выступал у меня один старичок-кулачок, спрашивает хитро: «Вы мне скажите, товарищ начальник, що це воно такэ социализм, и на хрен он нам сдался?»

– Как вы ему ответили?

– Я ему ответил.

– А теперь скажут: тот кулачок был прав.

Говорим о Румынии, о том, что под видом свержения диктатуры Чаушеску совершен антикоммунистический переворот. Говорят, Чаушеску и его жену закололи штыками, а генерала, председателя суда, убили и написали, что застрелился. Чаушеску тоже был жулик, но расплатился с внешними долгами и дал квартиры рабочим.

– Почему не провели совещание коммунистических и рабочих партий? Встретился наш президент с Хоннекером и Чаушеску, потом была странная встреча в Киеве с Миттераном, и за две недели Восточная Европа распалась.

– Что говорят в Политбюро? – спрашивает Каганович.

– Разные люди в Политбюро. Лигачев считает, что классовая борьба есть, продолжается, а вскоре в «Правде» выступает Яковлев: кто-то говорит о классовой борьбе – какая классовая борьба? Считается главным советником Горбачева.

Я был недавно в Грузии, разговаривал с писателями. Группа их, человек семь, встречалась с Шеварднадзе. Он им сказал: «На нас не надейтесь, сами решайте. Мы ничего не знаем».

Каганович просит дать ему почитать, когда выйдет в свет, мою книгу «Сто сорок бесед с Молотовым».

– У вас взгляды совпадают, – говорю я. – Он вас не раз упоминает: «Вот, наверно, Каганович и Маленков, они моложе, лучше помнят, когда нас Сталин собрал 22 июня 1941 года – в час или в три ночи?»

 

 

ПРИ СТАЛИНЕ НЕ БЫЛО ДЕФИЦИТА БЮДЖЕТА

…– При Сталине не было дефицита бюджета, – говорит Каганович. – Сталин очень строго следил за этим. У него была книжечка, куда он постоянно записывал, сколько у нас золота, валюты… Дефицит у нас начался в семидесятые годы, а сейчас достиг больших размеров. Две тысячи тонн золота Сталин оставил – никогда Россия столько не имела!

Я уехал в 19.30, пробыв у Кагановича два часа пятнадцать минут.

 

Июля 1990 года.

 

Сегодня в 17.10 был у Кагановича на Фрунзенской – два с половиной часа. Я заранее передал ему четыре вопроса. Каганович сказал, что болен и не подготовился к ответу. Я застал его в обычной комнатной обстановке, только сидел он не у стены возле костылей , перед вращающимся столиком, а за письменном столом и держал в руках свою книгу «Партия и советы», изданную в 1928 году тиражом 45 тыс. экземпляров.

– Вы уже одеты по-ялтински, – говорит Каганович, глядя на мой светлый пиджак.

– Я смотрю, у вас книга…

 

 

«ПАРТИЯ И СОВЕТЫ»

– Это моя книжка «Партия и советы». Довольно объемистая . В 1926 году издана.

– В двадцать восьмом, – говорю я.

– Это она переиздана. В двадцать шестом была издана. Единственный экземпляр у меня, подаренный жене, даже с надписью. Я как раз хотел спросить, это на тему дня «Партия и советы», это я написал по поручению секретариата ЦК партии. Я полемизирую с Зиновьевым, который говорил, что диктатура пролетариата есть диктатура партии.

Сталин ему возражал. И я здесь изложил позицию ЦК, позицию Сталина по этому вопросу, что диктатура пролетариата не есть диктатура партии, это неправильно. У нас партия руководит диктатурой пролетариата. Диктатура пролетариата осуществляется через советы, а партия через своих членов руководит советами.

Вот эта мысль здесь изложена. Она современна. Я хотел спросить вас. Я имею письма от ряда издательств, чтоб я дал им воспоминания, но я отвечаю, что у меня нет мемуаров, и не даю. Между прочим, есть письмо из издательства «Книга». Если бы я дал, напечатали бы, как вы думаете?

– Я думаю, они бы издали, да еще если бы вы дали что-то о сегодняшнем дне…

– О современном? В виде предисловия?

– Как об этом думал Ленин, другие…

– Как Ленин думал, у меня есть. Повторять уже не нужно. Издадут?

– Мне кажется, да. Партия и советы – основной вопрос сейчас.

– Основной вопрос. Она современна. Здесь есть очень хорошие диаграммные приложения…

Смотрим диаграммы: «Число избирателей и лишенных избирательных прав», «Участие в выборах горсовета».

– А говорят, никакой демократии не было, – замечает Каганович.

– Я сейчас пишу книжку об Ильюшине и был недавно у Новожилова, его преемника, генерального конструктора самолетов. Он говорит: «Считают, что у нас раньше не было соревнования. А мы все время соревновались с бюро Туполева. И другие тоже».

 

 

ВРАНЬЕ ПО ПУНКТАМ

Я принес журнал «Спутник» со статьей Роя Медведева о Кагановиче «Сталинист-долгожитель». Прочитал ее вслух. Каганович комментировал. Назвал все написанное враньем – даже по деталям.

1. Рой Медведев пишет, что отец Кагановича был сапожником, и сын тоже стал сапожником по наследству.

– Это не так, – говорит Каганович. – Мой отец работал на смоляном заводе. Лопнул котел, его обожгло, он долго болел, кашлял сильно.

2. Написано, что Ленин не знал Кагановича.

– Это вранье. У меня есть мандат на мое имя, подписанный Лениным.

3. Каганович хотел снести храм Василия Блаженного, и если бы не Барановский, написавший письмо Сталину, так и было бы.

– Ложь, – коротко комментирует Каганович.

4. О репрессиях.

– Была такая обстановка в стране и в ЦК, такое настроение масс, что по-иному, иначе не мыслилось.

5. Пенсия 120 рублей и накопленные за время работы наверху богатства.

– Во-первых, на самом деле пенсия была сто пятнадцать рублей двадцать копеек. А богатства – вы сами видите, как я живу. Ничего не накопил.

6. В театре Мейерхольда.

– Пишут, что я был на спектакле Мейерхольда, мне не понравилось, и я ушел со спектакля, а Мейерхольд будто бы бежал за моим автомобилем… На самом деле у меня с Мейерхольдом были очень хорошие отношения. Он пригласил меня на спектакль. Пьеса, действительно, была неважная. А ко мне в театре подошли и сказали, что меня вызывают в ЦК. Я пошел, а Мейерхольд – ко мне, поинтересовался, как спектакль. Я сказал, что мне не понравилось. Но никто за мной не бежал, и уехал я не потому, что не понравилось, а потому, что вызвали в ЦК.

7. О брате Михаиле.

– Это я вам уже рассказывал…

– Я не пил вообще, – говорит Каганович. – Не пил, не курил.

– Но с Риббентропом вы пили.

– Да, иногда. У Сталина когда бывали, заставлял.

– А кто у вас тамадой был?

– Берия, – отвечает Каганович.

 

 

«ЕВРЕИ НЕ УМЕЮТ ПИТЬ!»

– Сталин был очень чуток, – говорит Лазарь Моисеевич. – Ну, например, сидим за столом, ужинаем, выпиваем. Сам он пил воду с вином, воду с коньяком. Это неверно говорят, что он любил выпить и прочее. Но любил, чтоб у него выпивали. Ко мне иногда приставал Берия, как и к другим: «Выпей!» А я говорю: «Не хочу, не буду». Как так не хочу? «А вот не хочу, не могу, не буду». А я действительно не умел пить. Тогда Сталин ему говорит: «Ты к нему не приставай. Он не умеет пить. Евреи вообще не умеют пить. И поэтому не надо к нему приставать. Это ведь не грузин».

– Я за всю свою жизнь папу ни разу пьяным не видела, – говорит Мая Лазаревна.

– А братья тоже не пили?

 

 

ЖИЛИ В ДЕРЕВНЕ КАБАНЫ

– Тоже. Отец не пил. Редко, когда в праздник, мерзавчик купит. Это маленькая рюмка. Маленькая бутылочка. Придет в лавку: «Дай мне мерзавчик!» Три копейки стоил.

Мы жили в деревне Кабаны. Триста дворов. И еврейская колония – шестнадцать семей. Остальные украинцы, белорусы. Смешивались с белорусами. Про коня говорили не «кинь», как украинцы, а «кунь», вол был не «вил», а «вул»… Жили очень бедно – в хибаре, где раньше был сарай. Все семь человек спали в одной комнате на лавках. Брат отца приехал, дал денег: «Купи хату!»

Нас называли «мошенята», сыновья Мошки, Моисея.

Солдаты стояли в нашей деревне, городовые на конях, урядники, приставы.

Я крестьянам газеты читал, читал про Маркса. Их вызвали к приставу, они говорят ему: «У нас нэма керосину, газу нэма. А мы посыдым, побалакаем. Про политику мы нэ балакаем. А у их лампа есть. Вот мы до лампы и ходим». Их побили. Потом прислали батальон солдат, в нашей деревне разместили.

Нам передают: «Пойди скажи мошенятам, чтоб не боялись, я их не выдам». Был такой один. А соседям он говорил: «Хлопци у Мошки якись самократы (социал-демократы), якись воны… Шось будэ, а колы будэ, то воны и мэнэ будут захищать. А теперь я их захищу!» – «Ты, Мошка, не журись!» – говорил отцу.

Отец работал на смоляном заводе возле деревни. Километрах в восьми от деревни был большой сосновый лес. Когда дед приехал в деревню, им обещали всем землю дать. А землю не дали. Песчаная земля. Он здоровый, высокий, как я. Пошел лесорубом. С двенадцати лет отдал отца на смоляной, дегтярный завод и учил. Отец всю жизнь там проработал, обгорел, больной очень был. Мать научилась кроить, шить, красить.

Очень религиозная была. Богомольная книжка у нее была, где все молитвы, а читать не умела. Читая, говорит свои слова. «Где Бог? Куда он смотрит? Честные люди погибают от нищеты, а жулики живут лучше нас! Что за Бог, где он?» Каждый раз она так говорила. И этим нас подвигала против богатых.

Была школа, но меня не принимали – не сын земледельца. Но учитель со мной занимался отдельно.

 

 

«КАКОЙ ТЫ ГУБЕРНАТОР!»

Мать потом приезжала ко мне в Кремль, посмотрела: «Вы все тут безбожники!» – и уехала. Ей я достал квартиру в Киеве. В двадцать пятом году я приезжал в Киев, уже в ЦК работал.

Отец раньше умер – в двадцать третьем году. А в двадцать втором году я приехал из Туркестана в Киев – в форме. Расцеловался с отцом. «Кто ты теперь, какой начальник?» – спросил отец.

– Ну, вроде губернатора.

Он посмотрел на мои сапоги, гимнастерку, засмеялся: «Какой ты губернатор? Разве губернатор будет в таких сапогах ходить?»

До революции он говорил так: «Ничего у вас не выйдет! Ну, победите, возьмете власть, дадут тебе, может быть, должность городового. Больше ты ничего не получишь, потому что ты – еврей».

«Нет, – говорю, – это ты ошибаешься».

В период НЭПа мы жили в гостинице «Националь», в одной комнате, мы с женой и Мая. И племянник приехал. Есть бумажка: «Прошу выдать чаю и сахару, два куска хлеба, если есть». Напишу резолюцию: «Сахара нет, выдать осьмушку ландрина. Чаю нет». Жили так себе.

Я женился – ни отец, ни мать не знали. В двенадцатом году приехал к ним: «Вот моя жена!» Девятнадцать лет мне было. Один хороший парень был, говорит: «Я вас обвенчаю!» Я сшил костюм, парень зашел к попу, тот наложил резолюцию. Ну, отец не упрекал, пожелал нам счастья.

Вот я вам рассказал мое детство.

Если б я рассказал, как я учился во второй школе, после сельской школы!

Так и не рассказал…

 


Поделиться:



Последнее изменение этой страницы: 2019-04-20; Просмотров: 222; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2024 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.023 с.)
Главная | Случайная страница | Обратная связь