Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии 


Характеристика литературной эпохи последней трети 19 в.




Характеристика литературной эпохи последней трети 19 в.

Причины расцвета романа в литературе последней трети 19 в.

Отражение общественных и литературных явлений эпохи последней трети в период печати.

Очень долго замалчивался характер русской литературы 19 века. В конце 90-х годов 20 в. Усилиями ученых Петрозаводского, Санкт-Петербургского и Московского университетов выяснен православно-христианский характер русской литературы. Она была пасхальной, поэтому спасительной.

Главная проблема русской литературы – проблема возрождения (воскресения) души человека.

Русская литература православна по мировосприятию и миропониманию. Православен образ жизни героев.

Русские писатели стремились разбудить совесть человека, решить философские вопросы. Они думали, как добиться счастья и справедливости для всех. Писатели признавали личную ответственность за свою жизнь. Они пытались думать не о насильственном изменении существующего строя. Они думали об очищении своей души.

В русской литературе важен духовный подвиг. На поступке Татьяны Лариной основана вся русская литература.

Все русские писатели сознавали свое творчество как пророческое, поэтому и отношение к ним как духовитское, прорицательское.

По словам Бердяева, вся русская литература «ранена» христианской темой.

Цель нашей жизни заключается в возрождении души. Существование на земле временно, поэтому надо очиститься от грехов.

Русскую литературу невозможно понять без христианства.

Сейчас происходит процесс обновленного исторического познания русской литературы. Исследователи переходят к религиозно-философскому анализу, пытаются понять связь русской литературы с православием и христианством в целом.

Новые категории: благодать, закон, соборность литературы и др.

Мировоззренческой основой для определения конфликта в русской литературе явились слова Христа: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, а воры крадут, но собирайте себе сокровища на небе…» (Евангелие от Матфея, глава 6, страницы 18 – 20).

Существует два понятия смысла жизни: небесный и земной. Два типа культуры: сотериологический (Спаситель) и эвдемологический (путь). Взаимодействие этих двух типов культур и является основой конфликта русской литературы.

Центральный вопрос русской литературы и развития России середины 19 в. – вопрос о путях исторического развития России. Одни верят в постепенные реформы, другие – в революционный путь.

Социально-политическая борьба – это проявление противоборства двух типов мировоззрения: духовного и атеистического (или нигилизма и антинигилизма). Отсюда и социально-философская полемика в обществе.

В 70-е гг. 19 в. концепция бездуховного нигилизма нашла отражение в народничестве (Лавров, Ткачев, Бакунин).

1868 г. – «Исторические письма» П.Л. Лаврова. Он предлагает свой путь изменения России – путь пропагандистской работы (пойти в народ для подготовки революции).

М.А. Бакунин говорит о необходимости анархического бунта («Государственность и анархия»). По его убеждению, народ – бунтарь. Несостоятельность этого пути показала нечаевщина (общество Нечаева называлось «Кровавой расправой»), которая нашла отражение в романе Достоевского «Бесы». Достоевский показывает, что революция – это бесовство.

П.Н. Ткачев разрабатывает заговорщический метод. Он отмечает, что крестьянство еще не готово к революции, следовательно нужен политический террор.

Самое главное в деятельности нигилистов – отрицание, насилие, неверие. В основе всего этого – безбожие.

В 60-е гг. Страхов назвал нигилизм чудовищным извращением души. Его поддержали Соловьев, Корков.

В середине 19 в. начинает формироваться русская религиозная философия: В.С. Соловьев «Критика западно-европейского позитивизма» (1874), Леонтьев, Н.Ф. Федоров. Все они оказали влияние на творчество Достоевского.

Достоевский, Лесков, Писемский противопоставили нигилизму антинигилизм.

Концептуальная основа антинигилизма в России – христианство и православие.



Антинигилистическое движение – выражение национального менталитета России, утверждение позитивных начал. Это исконная суть русской литературы. Главное – не человек с его гордыней, а Творец. Восприятие мира теоцентричное.

Признается дуалистичная природа человека. Основа жизни человека – вера.

Антинигилисты опирались на учения об образе божьем в человеке (православная антропология).

Идеал – приблизиться к личности Христа.

Все русские православно-христианские писатели понимали, что человек наделен даром свободы. Он должен проявлять свободную волю. Выбор должен быть свободным.

В своем отношении к обществу антинигилисты были консерваторами. Это мышление, которое оберегает человека от неразумных поступков.

Гротеск как главный художественный принцип в «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина.

Город-гротеск

 

Странен и причудлив образ города Глупова. В одном месте мы узнаём, что "прибывши домой, головотяпы немедленно выбрали болотину и, заложив на ней город, назвали Глуповым" [IV,14]. В другом месте утверждается, что "родной наш город Глупов имеет три реки и, в согласность Древнему Риму, на семи горах построен, на коих в гололедицу великое множество экипажей ломается" [IV, 7]. Ясно, что город вбирает в себя признаки двух русских столиц - Петербурга и Москвы. Парадоксальны и его социальные характеристики. То он появляется перед читателями в образе уездного городишки, то примет облик губернского и даже столичного, а то вдруг обернётся захудалым русским селом или деревенькой, имеющей свой выгон для скота. Но при этом окажется, что границы глуповского выгона соседствуют с границами Византийской империи.

Фантастичны и характеристики глуповских обывателей: временами они походят на столичных или губернских горожан, но эти "горожане" пашут и сеют, пасут скот и живут в деревенских избах. Столь же несообразны и причудливы лики глуповских властей: градоначальники совмещают в себе повадки, типичные для русских царей и вельмож, с действиями и поступками, характерными для губернатора, уездного городничего или даже сельского старосты.

"Глупов выступает у Щедрина как образ условный, иносказательный. Перед нами не просто типический российский город. Перед нами город-гротеск", - отмечает Д.П. Николаев [III, 173].

Для чего потребовалось Салтыкову-Щедрину сочетание несочетаемого, совмещение несовместимого? Д.П. Николаев так отвечает на этот вопрос: "В "Истории одного города", как это уже видно из названия книги, мы встречаемся с одним городом, с одним образом. Но это такой образ, который вобрал в себя признаки сразу всех городов. И не только городов, но и сёл, и деревень. Мало того, в нём нашли воплощение характерные черты всего самодержавного государства, всей страны" [III, 174].

Гротескный образ глуповцев

Глупов в книге Щедрина - это особый порядок вещей, составными элементами которого являются не только администрация, но и народ - глуповцы. Щедрин подвергает сатире наиболее слабые стороны народного миросозерцания. Писатель показывает, что народная масса в основе своей политически наивна, что ей свойственно неиссякаемое терпение и слепая вера в начальство, в верховную власть.

"Мы люди привышные! - говорят глуповцы. - Мы перетерпеть могим. Ежели нас теперича в одну кучу сложить и с четырёх концов запалить - мы и тогда противного слова не молвим!" [IV,52]. Энергии административного действия противопоставляется энергия бездействия, "бунт" на коленях: "Что хошь с нами делай! - говорили одни, - хошь - на куски режь; хошь - с кашей ешь, а мы не согласны!" - "С нас, брат, не что возьмёшь! - говорили другие, - мы не то что прочие, которые телом обросли! Нас, брат, и уколупнуть негде!". И упорно стояли при этом на коленях" [IV,81]. "Мало ли было бунтов! - с гордостью говорят о себе глуповские старожилы. - У нас, сударь, насчёт этого такая примета: коли секут - так уж и знаешь, что бунт!" [IV,80].

Когда же глуповцы "берутся за ум", то, "по вкоренившемуся исстари крамольническому обычаю", они или посылают ходока, или пишут прошения на имя высокого начальства: "’’Ишь, поплелась! - говорили старики, следя за тройкой, уносившей их просьбу в неведомую даль, - теперь, атаманы-молодцы, терпеть нам недолго! ’’. И действительно, в городе вновь сделалось тихо; глуповцы никаких новых бунтов не предпринимали, а сидели на завалинках и ждали. Когда же проезжие спрашивали: как дела? - то отвечали: ’’Теперь наше дело верное! Теперича мы, братец мой, бумагу подали! ’’" [IV,58].

В сатирическом свете предстаёт и "история глуповского либерализма" в рассказах об Ионке Козыреве, Ивашке Фарафонтьеве и Алёшке Беспятове. Мечтательность и незнание практических путей осуществления своих мечтаний - таковы характерные признаки глуповских либералов. Политическая наивность народа звучит даже в самом его сочувствии своим заступникам: "Небось, Евсеич, небось! - провожают глуповцы в острог правдолюбца Евсеича, - с правдой тебе везде будет жить хорошо!." [IV,56]. Следует отметить, что в сатире на народ, в отличие от обличения градоначальников, Щедрин строго соблюдает границы той сатиры, которую сам народ создал на себя, широко использует фольклор. И если сатира на градоначальников беспощадна в своей разоблачающей силе, то смех над "обывателями" наполнен теплотой и сочувствием. "Чтобы сказать горькие слова обличения о народе, он взял эти слова у самого народа, от него получил санкцию быть его сатириком", - писал А.С. Бушмин [I, 665].

В заключительных главах всё ярче проявляются мысли писателя о том, что глупость, пассивность, которую, казалось бы, автор высмеивает в глуповцах, на самом деле образуют лишь "искусственные примеси". Жители, по твёрдому убеждении автора, могут быть способны и на протест, и на упорство. Есть в народной массе смелые, отважные люди, героические личности, правдолюбцы, наделённые незаурядной нравственной силой. В этом отношении символичным является сравнение с рекою, которая, несмотря на все ухищрения Угрюм-Бурчеева, упрямо текла в прежнем направлении.

 

Тема красоты.

В романах Достоевского мы видим множество женщин. Женщины эти — разные. С “Бедных людей” начинается в творчестве Достоевского тема судьбы женщины. Чаще всего необеспеченной материально, а потому беззащитной. Многие женщины Достоевского унижены (Александра Михайловна, у которой жила Неточка Незванова, мать Неточки). И сами женщины не всегда чутки по отношению к другим: несколько эгоистична Варя, бессознательно эгоистична и героиня “Белых ночей”, есть и просто хищные, злые, бессердечные женщины (княгиня из “Неточки Незвановой”). Он их не приземляет и не идеализирует. Одних только женщин у Достоевского нет — счастливых. Но нет и счастливых мужчин. Нет и счастливых семей. Произведения Достоевского обнажают трудную жизнь всех тех, кто честен, добр, сердечен.

В произведениях Достоевского все женщины делятся на две группы: женщины расчета и женщины чувства. В “Преступлении и наказании” перед нами целая галерея русских женщин: проститутка Соня, убитые жизнью Катерина Ивановна и Алена Ивановна, убитая топором Лизавета Ивановна.

Образ Сони имеет две трактовки: традиционную и новую, данную В. Я. Кирпотиным. Согласно первой, в героине воплощены христианские идеи, по второй — она носительница народной нравственности. В Соне воплощен народный характер в его неразвитой “детской” стадии, причем путь страданий заставляет ее эволюционировать по традиционной религиозной схеме — в сторону юродивой — недаром она столь часто сопоставляется с Лизаветой.

Соня, которая в своей недолгой жизни уже перенесла все мыслимые и немыслимые страдания и унижения, сумела сохранить нравственную чистоту незамутненность разума и сердца. Недаром Раскольников кланяется Соне, говоря, что кланяется всему человеческому горю и страданию. Ее образ вобрал в себя всю мировую несправедливость, мировую скорбь. Сонечка выступает от лица всех “униженных и оскорбленных”. Именно такая девушка, с такой жизненной историей, с таким пониманием мира была избрана Достоевским для спасения и очищения Раскольникова.

Ее внутренний духовный стержень, помогающий сохранить нравственную красоту, безграничная вера в добро и в Бога поражают Раскольникова и заставляют его впервые задуматься над моральной стороной его мыслей и действий.

Но наряду со своей спасительной миссией Соня является еще и “наказанием” бунтарю, постоянно напоминая ему всем своим существованием о содеянном. “Да неужто ж человек — вошь?!” — эти слова Мармеладовой заронили первые семена сомнения в Раскольникове. Именно Соня, заключавшая в себе, по мысли писателя, христианский идеал добра, могла выстоять и победить в противоборстве с античеловеческой идеей Родиона. Она всем сердцем боролась за спасение его души. Даже когда сначала в ссылке Раскольников избегал ее, Соня оставалась верной своему долгу, своей вере в очищение через страдание. Вера в Бога была ее единственной опорой; возможно, что в этом образе воплотились духовные искания самого Достоевского.

Таким образом, в романе “Преступление и наказание” автор отводит одно из главных мест образу Сонечки Мармеладовой, который воплощает в себя как мировую скорбь, так и божественную, непоколебимую веру в силу добра. Достоевский от лица “вечной Сонечки” проповедует идеи добра и сострадания, составляющие незыблемые основы человеческого бытия.

В “Идиоте” женщиной расчета является Варя Иволги -на. Но основное внимание здесь уделено двум женщинам: Аглае и Настасье Филипповне. В них есть что-то общее, и в то же время они отличаются друг от друга. Мышкин считает, что Аглая хороша “чрезвычайно”, “почти как Настасья Филипповна, хотя лицо совсем другое”. При общем — прекрасны, у каждой свое лицо. Аглая красива, умна, горда, мало внимания обращает на мнение окружающих, недовольна укладом жизни в своей семье. Настасья Филипповна — иная. Конечно, это тоже неспокойная, мечущаяся женщина. Но в ее метаниях преобладает покорность судьбе, которая к ней несправедлива. Героиня вслед за другими убедила себя в том, что она падшая, низкая женщина. Находясь в плену расхожей морали, она даже называет себя уличной, хочет казаться хуже, чем есть, ведет себя эксцентрично. Настасья Филипповна — женщина чувства. Но она уже не способна любить. Чувства в ней перегорели, и любит она “один свой позор”. Настасья Филипповна обладает красотой, при помощи которой можно “мир перевернуть”. Услышав об этом, она говорит: “Но я отказалась от мира”. Могла бы, но не хочет. Вокруг нее идет “кутерьма” в домах Иволгиных, Епанчиных, Троцкого, ее преследует Рогожин, который соперничает с князем Мышкиным. Но с нее хватит. Она знает цену этому миру и потому отказывается от него. Ибо в мире ей встречаются люди или выше, или ниже ее. И с теми и с другими она быть не хочет. Первых она, по ее пониманию, недостойна, а вторые недостойны ее. Она отказывается от Мышкина и едет с Рогожиным. Это еще не итог. Она будет метаться между Мышкиным и Рогожиным, пока не погибнет под ножом последнего. Мира ее красота не перевернула. “Мир погубил красоту”.

София Андреевна Долгорукая, гражданская жена Версилова, мать “подростка”, — высоко положительный женский образ, созданный Достоевским. Основное свойство ее характера — женственная кротость и потому “незащищенность” против требований, предъявляемых к ней. В семье она все силы свои отдает заботам о муже, Версилове, и о детях. Ей и в голову не приходит защищать себя от требовательности мужа и детей, от несправедливости их, неблагодарного невнимания к ее заботам об их удобствах. Совершенное забвение себя свойственно ей. В противоположность гордым, самолюбивым и мстительным Настасье Филипповне, Грушеньке, Екатерине Ивановне, Аглае София Андреевна — воплощенное смирение. Версилов говорит, что ей свойственны “смирение, безответность” и даже “приниженность”, имея в виду происхождение Софии Андреевны из простого народа.

Что же было для Софии Андреевны святыней, за которую она готова была бы терпеть и мучиться? Святым былодля нее то высшее, что признает святым Церковь, — без умения выразить церковную веру в суждениях, но имея ее в своей душе, целостно воплощенную в образе Христа. Свои убеждения она выражает, как это свойственно простому народу, в кратких конкретных заявлениях.

Твердая вера во всеобъемлющую любовь Божию и в Провидение, благодаря которому нет бессмысленных случайностей в жизни, — вот источник силы Софии Андреевны. Сила ее — не ставрогинское гордое самоутверждение, а бескорыстная неизменная привязанность к тому, что действительно ценно. Поэтому ее глаза, “довольно большие и открытые, сияли всегда тихим и спокойным светом”; выражение лица “было бы даже веселое, если бы она не тревожилась часто”. Лицо очень привлекательно. В жизни Софии Андреевны, столь близкой к святости, была тяжкая вина: через полгода после свадьбы с Макаром Ивановичем Долгоруким она увлеклась Версиловым, отдалась ему и стала его гражданской женой. Вина всегда остается виною, но, осуждая ее, надо учитывать смягчающие обстоятельства. Выходя замуж восемнадцатилетней девушкой, она не знала, что такое любовь, исполняя завещание своего отца, и шла под венец так спокойно, что Татьяна Павловна “назвала ее тогда рыбой”.

В жизни каждый из нас встречается со святыми людьми, скромное подвижничество которых незаметно постороннему взгляду и не ценится нами в достаточной мере; однако без них скрепы между людьми распались бы и жизнь стала бы невыносимой. София Андреевна принадлежит именно к числу таких неканонизованных святых. На примере Софии Андреевны Долгорукой мы выяснили, какой была женщина чувства у Достоевского.

В “Бесах” выведен образ готовой к самопожертвованию Даши Шатовой, а также гордой, но несколько холодной Лизы Тушиной. Нового, по сути, в этих образах нет. Подобное уже было. Не является новым и образ Марии Лебядкиной. Тихая, ласковая мечтательница, полу-или совсем помешанная женщина. Новое в другом. Достоевский впервые с такой полнотой вывел здесь образ антиженщины. Вот прибывает с запада Майе Шатова. Она умеет жонглировать словами из словаря отрицателей, но забыла, что первая роль женщины — быть матерью. Характерен следующий штрих. Перед родами Маг1е говорит Шатову: “Началось”. Не поняв, тот уточняет: “Что началось?” Ответ Мапе: “А почем я знаю? Я разве тут знаю что-нибудь?” Женщина знает то, чего ей можно было и не знать, и не знает того, чего не знать ей просто нельзя. Она забыла свое дело и делает чужое. Перед родами, при великой тайне появления нового существа эта женщина кричит: “О, будь проклято все заранее!”.

Другая антиженщина — не роженица, а повитуха, Арина Виргинская. Для нее рождение человека есть дальнейшее развитие организма. В Виргинской, однако, не совсем умерло женское. Так, после года жизни с мужем она отдается капитану Лебядкину. Женское победило? Нет. Отдалась-то из-за принципа, вычитанного из книжек. Вот как о ней, жене Виргинского, говорит рассказчик: супруга его, да и все дамы, были самых последних убеждений, но все это выходило у них несколько грубовато, именно тут была “идея, попавшая на улицу”, как выразился когда-то Степан Трофимович по-другому поводу. Они все брали книжек и, по-первому даже слуху из столичных прогрессивных уголков наших, готовы были выбросить за окно все, что угодно, лишь бы только советовали выбрасывать. Вот и здесь, при родах Маг1е, эта антиженщина, видимо, усвоив из книжки, что детей должен воспитывать кто угодно, только не мать, говорит ей: “Да и ребенка хоть завтра же вам отправлю в приют, а потом в деревню на воспитание, там и дело с концом. А там вы выздоравливайте, принимайтесь за разумный труд”.

Это были женщины, которые резко противопоставлялись Софии Андреевне и Сонечке Мармеладовой.

Все женщины Достоевского чем-то похожи друг на друга. Но в каждом последующем произведении Достоевский дополняет новыми чертами уже известные нам образы.

 

Дети в романах Достоевского

Горячая любовь к детям — важнейшая черта духовного облика Достоевского. Писатель умел тонко вникать в душевную жизнь детей, раскрывать всю глубину, разнообразие и оригинальность их характеров. Долгие годы мечтал он написать роман о детях. В «Дневнике писателя» Достоевский замечает: “Я и прежде смотрел на детей, но теперь присматриваюсь особенно. Я давно уже поставил себе идеалом написать роман о теперешних русских детях”. Этому замыслу не суждено было сбыться, но образы детей поразительной художественной правдивости и силы встречаются почти в каждом произведении писателя.

Известны слова Достоевского: “Человек — есть тайна”. И эту тайну ему помогает раскрывать ребёнок. Необычность обращения к этой теме у Достоевского в том, что она сопряжена с глобальными, “вечными” вопросами нравственного и философского уровня. Нет у писателя сколько-нибудь важной мысли, которая не соприкасалась бы так или иначе с темой детства. Каждый роман Достоевского — произведение педагогическое. Многие исследователи полагают, что у писателя была своя “концепция детства”. Ребёнок для Достоевского — это воплощение лучших душевных качеств человека, “ангельской” чистоты, невинности, доброты, открытости, так отделяющих его от взрослого человека: “Дети, пока дети, страшно отстоят от людей. Совсем будто другое существо, другое природой” (2; 112).

“Концепция детства” представлена во многих произведениях Достоевского: «Слабое сердце», «Мальчик у Христа на ёлке», «Ёлка и свадьба», «Подросток». Но с наибольшей полнотой она раскрыта в романе «Братья Карамазовы».

Ребёнок в творчестве Достоевского символизирует, по его словам, “капитальнейшие идеи: нравственное совершенство, высший суд, движение к гармонии, чистоту душевную” (2; 87). К тому же “детки — ведь это будущее, а любишь ведь только будущее, а об настоящем-то кто ж будет беспокоиться?” (3; 114).

Многие положения “концепции” детства отражены в словах старца Зосимы. Он говорит о детях так: “Деток любите особенно, ибо они безгрешны, яко Ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших. Младенцы пред Престолом Божьим дерзновенны. Даже и нет никого дерзновеннее в Царствии Небесном”.

Есть в мире Достоевского и такое понятие как “детскость”, обозначающее особое состояние души взрослого человека, не растерявшего в жизни свою душевную чистоту, целомудрие, доброту, открытость. Именно наличием “детских” свойств определяется “положительно прекрасное” в героях Достоевского. Детскость для него — мерило нравственного совершенства, оружие против фальши. Вопрос об идеальном человеке для Достоевского неразрывно связан с этим понятием: “Лучшие люди познаются не умом и образованностью, а наличием духовного света в душе, благоустроенностью сердца” (2; 91). Писатель искал таких людей и в жизни, и в творчестве и, быть может, нашёл в образе Алёши Карамазова.

В предисловии «От автора» Достоевский обращает внимание читателя на то, что Алёша является главным героем, а сам роман — его “жизнеописанием”. При этом мы знаем, что Алёша в самой интриге романа, в событиях принимает скромное участие. Тогда в чём смысл такого обособления героя?

Очевидно, в особой значимости образа Алёши, в той интенсивности переживаний, которая выпадает на душу юноши. События, происходящие в его душе, активны и значительны. Присутствие Алёши одних поднимает из смуты обыденности, других — облагораживает, очищает. Он незримо входит в жизнь каждого из неустроенных героев романа: помогает возродиться Грушеньке, жалея её; поддерживает Дмитрия; насаждает семена добра и любви в сердцах мальчиков. Даже на своего отца, духовно гибнущего человека, сумел повлиять Алёша: “Приезд Алёши как бы подействовал на него с нравственной стороны. Как бы что-то проснулось в этом безвременном старике из того, что давно заглохло в душе его” (1; 16). Сердечный труд Алёши является “духовным фондом” всего романа.

Алёша многим кажется ребёнком, чудаком, и “каждый, чуть узнавший его, уверен, что Алёша непременно из таких юношей, вроде как бы юродивых”. Для писателя это представляет форму выражения “главного ума”. “Ибо бывает так, что он-то и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все каким-либо наплывным ветром оторвались от него” (2; 74).

Алёше присуща целостность характера. Показательна в этом смысле аналитическая характеристика героя: “Алёше казалось даже странным и невозможным жить по-прежнему”. Сказано: “Раздай всё и иди за Мной, если хочешь быть совершен”. Алёша и сказал себе: “Не могу я отдать вместо «всего» два рубля, а вместо «иди за Мной» ходить лишь к обедне” (1; 17). Отсутствие в его чистом сердце меркантильных установок позволяет ему полнее понимать и сердечнее любить людей.

Детскости присуща открытость и искренность. Алёша в полной мере имеет эти качества. Он, как и чистый сердцем ребёнок, не лжёт, исполняя завет своего старца: “Главное — избегайте лжи, лжи в себе самом особенно”, “всяк возле сердца своего ходи, всяк себе исповедуйся неустанно” (1; 53). Алёша абсолютно искренен в своих чувствах и мыслях, именно это притягивает к нему окружающих.

Он является воплощённым примером воздействия детских впечатлений на жизнь человека. В памяти Алёши навсегда запечатлелся образ матери, плачущей и молящейся о нём, прижимающей его к своей груди и подносящей к иконе Божией Матери. Может быть, это воспоминание во многом повлияло на выбор Алёшей своего пути. И даже сам этот выбор — монашество — говорит о цельности и чистоте героя.

По словам Святых Отцов Церкви, задача и цель жизни монаха, инока — приобрести ангельскую чистоту на земле, отсекая свои страсти, работая над своей душой. Ребёнок уже имеет этот “духовный статус”, он ангелоподобен от рождения. “Дети безгрешны, яко Ангелы, и живут для очищения сердец наших”, — говорит старец Зосима. Алёша с чистой детской душой выбирает путь ещё большего совершенства — монашество. По словам Феофана Затворника, русского святого, замечательного мыслителя, “иноки — это жертва Богу от мира, который, предавая их Богу, из них составляет себе ограду” (4; 32).

Именно как к духовному “защитнику” обращаются к нему все уставшие от суеты герои. Неспроста и таким именем наделил его автор: Алексей — “защитник людей” (греч.). С ним рядом тепло и светло всем, потому что его детское чистое сердце умеет сострадать людям, жалеть их, “ходить за ними, как за малыми детьми”. Возникает и перекличка с именем одного из любимых русских святых — Алексия, человека Божия.

Качества, которыми Достоевский наделяет своего героя, такие как душевная чистота, целомудрие, чистое сердце, незлобие, ведут человека к святости, к особому состоянию духа, достичь которого можно, сохранив в себе детское сердце. Эта мысль писателя восходит к Евангелию: “Истинно, истинно говорю вам, если не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное”.

Переосмысление вечных образов (Христос, Гамлет, Фауст, Дон-Жуан) в творчестве Чехова («Черный монах», «Студент»).

 

Использование «вечных образов», мифологических или литературных, в произведениях Чехова не имеет столь явно выраженного характера, как в произведениях его предшественников. Когда американский ученый Т. Виннер в своей монографии о прозе Чехова писал о сходстве героинь «Княгини» и «Попрыгуньи» с сиренами греческой мифологии - полудевами, полуптицами, об отголосках античного мифа в «Ариадне», а «Душечку» рассматривал как современную вариацию мифа об Эросе и Психее, это заставило К. И. Чуковского справедливо усомниться в том, действительно ли, например, история чеховских Ариадны, Лубкова и Шамохина имеет отношение к мифу об Ариадне, Тезее и Дионисии (См.: Чуковский К. О Чехове. М., 1967. С. 205).

Однако найденный в русской литературе еще Пушкиным и Гоголем опыт типизации, порой мифологизации изображаемой действительности, неоднократно использовался Чеховым. Его привлекала возможность придать, через мифологические и литературные параллели, глубину и перспективу изображаемому. Рассказывая ту или иную современную историю, в то же время комментировать ее с точки зрения более широкой перспективы.

В некоторых из последних произведений Чехова сюжет, характеристики, описания, оставаясь в пределах поэтики реализма, приобретают такую смысловую и ассоциативную насыщенность, что читатель получает возможность соотнести «безымянный факт», эпизод из жизни частного человека, о котором пишет Чехов, с опытом человечества, закрепленным в фольклоре, мифологии, литературе. Во многом благодаря этому у Чехова «реализм возвышается до одухотворенного и глубоко продуманного символа» (Горький М. и Чехов А. Переписка, статьи, высказывания. М., 1951. С. 28).

Так, поднимается до высот реалистического символа содержание «Архиерея», одного из самых совершенных творений Чехова. Добивается этого писатель на первый взгляд незаметным, но настойчиво повторяемым указанием на дни недели, в которые происходит действие рассказа.

Последняя, предсмертная неделя архиерея Петра приходится на страстную неделю, предшествующую пасхе, когда верующие вспоминают о последней неделе земной жизни Христа и совершают соответствующие службы. И Чехов показывает все «страсти» и мучения своего героя, невидимые миру. Не случайно он исподволь, но последовательно напоминает о датах, подчеркнуто точно обозначает дни: «вербное воскресенье», «во вторник после обедни», «в четверг он служил обедню в соборе, было омовение ног», «пора к страстям господним», «под утром, в субботу... преосвященный приказал долго жить», «а на другой день была пасха».

Для Чехова жизнь, смерть и воскресение Иисуса Христа - поэтический миф. Но такой отдаленный намек, в духе миросозерцания героя, позволяет ему решить важные художественные задачи. (Конечно, Чехов не делает прямолинейных сравнений: для его целей достаточно отдаленного, едва уловимого намека - символа.) Особый смысл приобретает одиночество Петра, преданного на муки грубой жизни; архиерея забыли, пример его жизни остался непонятым людьми, поглощенными мелочами и суетой. Относящиеся к единичному человеку, эти факты воспринимаются в более широком плане, так как находят некоторую параллель в общеизвестной мифологии.

 

 

Характеристика литературной эпохи последней трети 19 в.





Рекомендуемые страницы:


Читайте также:



Последнее изменение этой страницы: 2016-05-30; Просмотров: 1617; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2021 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.029 с.) Главная | Обратная связь