Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии 


Христианский космополитизм А.Августина




План:

1. Идея исторического процесса, его периодизации.

2. Проблема рабства и свободы.

3. «Два града»: град земной и Божий.

Источники:

1) Блаженный Августин. О граде Божием: В 4 т. М., 1994.

2) Августин, Аврелий. Исповедь. М., 1991.

Литература:

а) Родников Н. Учение Блаженного Августина о взаимных отношениях между государством и церковью. Казань, 1897.

б) Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии: латинская патристика. М., 1979.

в) Четвернин В.А. Политическое учение Блаженного Августина // Политико-правовые идеи и институты в их историческом развитии. М., 1980.

г) Трубецкой Е. И. Религиозно-общественный идеал западного христианства в V в. М., 1892, ч. I. Миросо­зерцание Блаженного Августина.

д) Зотова Л.В. Политические ценности Средневековья: о соотношении небесного и земного отечества у Августина и Аквината http://www.humanities.edu.ru/db/msg/62680

 

Вопросы для самоконтроля:

1. Раскройте взгляды Августина на исторический процесс? Опишите отдельные стадии исторического процесса.

2. Как Августин представляет себе соотношение сообщества верующих и светской власти?

3. Как Августин понимает «град земной» и «град Божий»?

 

Августин Аврелий (Блаженный)

О Граде Божием

Я дал обещание писать о начале, распространении и неизбежном конце двух градов, из которых один – град Божий, а другой – град настоящего века, где странст­вует теперь и град Божий, насколько он принадлежит к человеческому роду. Но прежде, насколько мне помогла благодать Христова, я опроверг противников града Божия, которые Создателю его, Христу, предпочитают сво­их богов и с пагубною для себя злобою ненавидят хри­стиан.

...Итак, общество смертных, рассеянное по земле по­всюду и, при возможном различии местных условий, соединенное однако же известною общностью одной и той же природы, – вследствие того, что каждый ищет своей пользы и удовлетворения своим желаниям, того, к чему он стремится, или не достает никому, или достает не всем, – не будучи тождественно, по большей части разделяется само против себя, и часть, которая переси­ливает, угнетает другую. Побежденная подчиняется по­бедительнице, предпочитая, конечно, не только господ­ству, но и самой свободе какой-нибудь мир и спасение. Ибо у всех почти народов высказывался некоторым об­разом голос природы, по которому они желали лучше покориться победителям, от которых случалось быть по­бежденными, чем подвергнуться уничтожению от истре­бительной войны без конца. Из этого вышло, что не без действия Промысла Божия, во власти которого содер­жится, чтобы каждый посредством войны или покорялся сам или покорял других, одни обладали царствами, а другие подчинялись царствующим.

Кто вместе со мною бросит хоть беглый взгляд на де­ла человеческие и природу вообще, признает, что как нет никого, кто отказался бы от радости, так нет никого, кто не захотел бы иметь мира. Те самые, которые жела­ют войны, ничего другого не желают, кроме победы: же­лают следовательно достигнуть посредством войны слав­ного мира. Ведь что такое победа, как не покорение со­противляющихся. Когда то совершится, наступит мир. Итак, с целью мира ведутся и войны даже теми, кто ста­рается посредством господствования и войны упражнять воинскую доблесть. Отсюда ясно, что мир есть жела­тельный конец войны. Ведя войну, всякий добивается мира; но никто, заключая мир, не добивается войны. Ибо и те, которые хотят нарушить мир, в котором находятся, не питают ненависти к миру, а желают изменить его по своему произволу. Не того хотят они, чтобы не было ми­ра, а того, чтобы он был таков, как им хочется. Затем, и отделившиеся от других через возмущение, если не бу­дут поддерживать хоть какого-нибудь мира со своими сообщниками и соучастниками в заговоре, не достигнут того, к чему стремятся.

...Тем более человек некоторым образом законами своей природы располагается к вступлению в общение и к сохранению мира, насколько это от него зависит, со всеми людьми; и когда злые ведут войну ради мира сво­их и желают, если то для них возможно, сделать своими всех, чтобы все и всё покорялись одному: то почему де­лается это, как не потому, что из любви или из страха они подчиняют свои действия его миру. Так гордость превратно подражает Богу. Ибо она ненавидит равенство с товарищами при подчинении Ему; но старается нало­жить на товарищей, вместо Него, свое господство. Нена­видит она правый мир Божий, а любит свой неправый мир. Не любить однако же какого-нибудь мира никоим образом не может. Нет такого противуестественного по­рока, который бы изглаждал до конца следы природы.



Итак, что мир несправедливых в сравнение с миром праведных не может называться миром, это ясно для того, кто умеет предпочитать правое неправому.

...Мир тела и души – упорядоченная жизнь и благо­состояние существа одушевленного. Мир человек смерт­ного и Бога – упорядоченное в вере под вечным зако­ном повиновение. Мир людей – упорядоченное едино­душие. Мир дома – упорядоченное относительно управ­ления и повиновения согласие сожительствующих, Мир града – упорядоченное относительно управления и по­виновения согласие граждан. Мир небесного Града – самоупорядоченное и единодушнейшее общение в на­слаждении Богом и взаимно в Боге. Мир всего – спо­койствие порядка. Порядок есть расположение равных и неравных вещей, дающих каждой ее место.

...Мудрый создатель, справедливейший распоряди­тель, давший в смертном человеческом роде величайшее украшение земле, дал людям некоторые блага, соответ­ствующие этой жизни, т.е. временный мир – вместо модели определения соразмерности смертной жизни – в самом состоянии, целости и общении его рода, и то, что необходимо для охранения и восстановления этого мира, каково все, что достойно и соответственным образом попадает нашим свойствам: этот видимый свет, удобовдыхаемый воздух, годную для питья воду; и что соответ­ствует питанию, прикрытию, лечению и украшению те­ла; дал под тем справедливейшим условием, что правиль­но воспользовавшийся такими смертными благами, при­способленными к миру смертных, получит лучшее, т.е. мир бессмертия и соответствующую славу и честь в жизни вечной для наслаждения Богом..., а воспользовав­шийся дурно и тех не получит, и эти потеряет.

Итак, всякого рода пользование вещами временными для приобретения земного мира во граде земном; а во небесном важно для приобретения мира вечного. Так как человеку присуща душа разумная, то все то, что имеет общего с животными, он подчиняет миру разум­ной души, чтобы то или другое обсудить умом, и соот­ветственно этому что-либо сделать, чтобы было у него упорядоченное согласие суждения и действия, которое мы назвали миром души разумной. Желать, чтобы не беспокоили болезненные ощущения, не волновали по­требности, не разрушала смерть, он должен для того, чтобы узнать что-нибудь полезное и соответственно это­му познанию устроить свою жизнь и нравы. А чтобы в самом стремлении к познанию не впасть по причине слабости человеческого ума в какое-либо гибельное заблуждение, он нуждается в божественном наставлении, которому с уверенностью мог бы следовать, и в божест­венной помощи, с которою свободно мог бы сообразо­ваться. И так как пока находится в этом смертном теле, он странствует вдали от Господа, а потому всякий мир, тела ли, или души, или вместе тела и души, направлять к тому миру, который установился у человека смертного с Богом бессмертным, чтобы быть в упорядоченном пови­новении Ему в вере под вечным законом. А так как наставитель Бог учит двум главным заповедям, т.е. любви к Богу и любви к ближнему, в двух же заповедях человек находит три предмета для любви своей, Бога, себя самого и ближнего; и тот, кто любит Бога, не заблуждается в любви к самому себе: то само собою следует, что он за­ботится, чтобы и ближний любил Бога, – ближний, ко­торого повелевается любить как самого себя. Такого ро­да заботы его о жене, детях, о домашних, обо всех лю­дях, кого могут касаться; и такого же рода забот о себе самом желает он от других, если встречает в таких забо­тах нужду. Таким путем он будет в примирении, на­сколько это от него зависит, со всяким человеком, ми­ром человеческим, т.е. упорядоченным согласием; поря­док же этот заключается, во-первых, в том, чтобы нико­му не вредить, а во-вторых, в том, чтобы приносить пользу, кому можно. Итак, прежде всего ему предстоят заботы о своих домашних: они ближе и доступнее дру­гих его советам и попечениям в силу порядка природы, в силу порядка самого общения человеческого.

Отсюда возникает мир домашний, т.е. упорядоченное согласие относительно управления и повиновения сожи­тельствующих. Управляют те, которые заботятся, как муж – женою, родители – детьми, господа – рабами. Повинуются же те, о которых заботятся, как жены – мужьям, дети – родителям, рабы – господам. Но в доме праведного, живущего верою и находящегося еще в странническом удалении от оного небесного Града и управляющие служат тем, кем по-видимому управляют. Ибо управляют они не из желания господствовать, а по обязанности заботиться, и не из гордого своего началь­ственного положения, а из сострадательной предусмот­рительности.

...Состояние рабства по праву назначено грешнику. Итак, грех – первая причина рабства, по которому че­ловек подчиняется человеку в силу состояния своего; и это бывает не иначе, как по суду Божию, у которого нет неправды и который умеет распределять различные на­казания соответственно винам согрешающих. А так как верховный Господь говорит, что всякий, творящий грех, раб есть греха, и потому многие благочестивые служат господам неправедным, которые сами однако же несво­бодны: то во всяком случае лучше быть рабом у челове­ка, чем у похоти: ибо сама похоть господствования, что­бы о других не говорить, со страшною жестокостью опустошает души смертных своим господствованием. В порядке же мира, по которому одни люди подчинены другим, как уничижение приносит пользу служащим, так гордость вредит господствующим. Но по природе, с ко­торою Бог изначала сотворил человека, нет раба челове­ку или греху. Впрочем, и присужденное в наказание рабство определяется в силу того же закона, который повелевает сохранять порядок естественный и запрещает его нарушать; потому что, не будь проступка против это­го закона, нечего было бы наказывать принуждением к рабству. Почему Апостол увещевает и рабов подчиняться господам и служить им от души с готовностью, т.е., что­бы, если не могут получить от господ своих свободы, они сами сделали некоторым образом служение свое свобод­ным, служа не из притворного страха, а по искреннему расположению, пока прейдет неправда, упразднится вся­кое начальствование и власть человеческая, и будет Бог во всех.

...К обязанности человека невинного относится, по­этому, не только никому не делать зла, но и сдерживать от греха, или наказывать грех, чтобы или сам наказы­ваемый, испытав наказание, исправился, или другие, ви­дев наказание, удержались страхом его. А так как дом человека должен быть началом или частичкою града, а всякое начало имеет известное отношение к своему кон­цу и всякая часть целому, которого она составляет часть: то отсюда очевидно следствие, что мир домашний имеет отношение к миру гражданскому, т.е., что упоря­доченное согласие относительно приказаний и повино­вения между сожительствующими служит к установле­нию упорядоченного согласия относительно повеления и повиновения между гражданами. Отец семейства должен поэтому брать правила из закона гражданского, и управ­лять по ним своим домом так, чтобы он служил к упро­чению мира гражданского общества.

В чем небесное общество соблюдает мир с земным гра­дом, и в чем разногласит с ним

Но дом людей, не живущих верою, домогается от ве­щей и выгод этой временной жизни мира земного. Дом же людей верою живущих ожидает того, что обещано в будущем, как вечное, а вещами земными и временными пользуется как странствующий, не для того, чтобы увле­каться ими и забывать свое стремление к Богу. а для то­го, чтобы находить в них поддержку для более легкого перенесения тягостен тленного тела, которое обременяет душу. Таким образом, и те и другие люди, тот и другой дом, одинаково пользуются вещами, необходимыми для этой смертной жизни, но цель пользования у каждого своя собственная, и весьма различная. Также точно и земной град, который верою не живет, стремится к миру земному, и к нему направляет согласие в управлении и в повиновении граждан, чтобы относительно вещей, ка­сающихся смертной казни, у них был до известной сте­пени одинаковый образ мылей и желаний. Град же не­бесный или, вернее, та часть его, которая странствует в этой смертности и живет верою, поставлен в необходи­мость довольствоваться и таким миром, пока минуется самая смертность, для которой он нужен. Поэтому, пока он проводит как бы пленническую жизнь своего стран­ствования в областях земного града, хотя получив уже обетование искупления и в виде залога его дар духов­ный, он не колеблется повиноваться законам земного града. Но град земной имел неких своих, божественным учением неодобряемых, мудрецов, которые, будучи на­доумлены или обмануты демонами, полагали, что к миру человеческому следует приурочить многих богов. Град же небесный знал, что следует почитать только единого Бога.

От этого произошло, что он не мог иметь с градом земным общих религиозных законов, и был поставлен в необходимость из-за них разногласить с последними, был в тягость людям противоположного образа мыслей, подвергаться их гневу, ненависти и преследованиям, по­ка наконец страхом своего многолюдства и всегдашнею божественною помощью не обуздал дерзости своих вра­гов. Итак, этот небесный Град, пока находится в земном странствовании, призывает граждан из всех народов и набирает странствующее общество во всех языках, не придавая значения тому, что есть различного в правах, законах и учреждениях, которыми мир земной устанав­ливается или поддерживается; ничего из последнего не отменяя и не разрушая, а напротив, сохраняя и соблюдая все, что, хотя у разных народов и различно, но направ­ляется к одной и той же цели земного мира, если только не препятствует религии, которая учит почитанию еди­ного высочайшего и истинного Бога. Пользуется таким образом и Град небесный в этом земном странствовании своим миром земным, и в предметах, относящихся к смертной человеческой природе, насколько то совмести­мо с благочестием и религию, сохраняет и поддерживает единство образа человеческих мыслей и желаний, и на­правляет этот земной мир к миру небесному. Последний мир действительно такого свойства, что единственно должен считаться и называться миром собственно разум­ной твари. Это – самое упорядоченное и самое едино­душное общение в наслаждении Богом, и взаимно – в Боге. Когда этот мир наступит, будет жизнь не смертная, а прямо и несомненно живучая; и тело не душевное, ко­торое, пока тленно, отягощает душу, а духовное, без ощущения неудовлетворенности в чем-либо во всех от­ношениях подчиненное воле. Пока странствует, он имеет этот мир в вере и по этой вере живет праведно, когда направляет к достижению одного мира все доброе, что совершает для Бога и ближнего, так как жизнь Града во всяком случае есть жизнь общительная.

Была ли Римская республика справедливой

...Какую справедливость можно предполагать в чело­веке, не служащем Богу, как скоро ни душа телом, ни человеческий разум пороками отнюдь не могут повеле­вать справедливо, не служа Богу? А если в таком челове­ке нет никакой справедливости, то без всякого сомнения ее нет и в собрании человеческом, состоящем из таких людей. Следовательно, нет в этом собрании и того согла­сия в праве, которое образует из толпы человеческой народ, дело которого называют республикой. К чему после этого стал бы я говорить о пользе, общением ко­торой объединенная совокупность людей, согласно упо­мянутому определению, называется народом? Ведь если вникнуть в дело надлежащим образом, то и нет никакой пользы от жизни тем, которые живут нечестиво, как жи­вет всякий, кто не служит Богу, а служит демонам; тем более нечестивым, чем более они, будучи самыми нечес­тивыми духами, желают, чтобы им приносили жертвы как богам. Но полагаю, что сказанного нами о согласии в праве достаточно, чтобы видеть, что по смыслу упомяну­того определения тот народ, в котором нет справедливо­сти, не есть народ, образующий так называемую респуб­лику. В силу этого там, где нет той справедливости, что­бы Бог единый и высочайший повелевал и повинующе­муся по Его благодати Граду не приносить жертв нико­му, кроме Его самого, и вследствие этого во всех людях, принадлежащих к тому граду, законным порядком душа вполне повелевала бы телом и разум пороками; чтобы как праведник каждый отдельно, так и собрание и народ праведников жил верою, проявляющею свои действия в любви, которою человек любит Бога соответственно то­му, как должен быть любим Бог, и ближнего, как самого себя, – где, говорю, нет такой справедливости, там ре­шительно нет собрания людей, объединенного согласием в праве и общением пользы. Если же последнего нет, то нет, конечно, и народа, если подобное определение на­рода верно. Следовательно, нет и республики: дела на­родного нет там, где нет самого народа.

Как, следовательно, нужно определить понятие народа и республики, чтобы сказать, что эти названия правильно усвояли себе не только римляне, но и другия царства

Если же народу дать не это, а другое определение, ес­ли сказать, например: Народ есть собрание разумной толпы, объединенной согласным общением вещей, которыя любит, в таком случае, чтобы видеть, каков тот или иной народ, нужно обратить внимание на то, что он лю­бит. Чтобы, впрочем, он ни любил, если это собрание не толпы животной, а существ разумных, и если оно объе­динено согласным общением любимых им вещей, оно не без основания носит название народа. Народ будет, ко­нечно, настолько лучше, насколько в лучшем он едино­душен, и настолько хуже, насколько единодушен в худ­шем. По нашему последнему определению, народ Рим­ский, действительно, есть народ; и дело его, без всякого сомнения, есть дело публичное – республика. Что лю­бил этот народ в свои первые и последние времена и вследствие каких нравов, дошедши до жестоких возму­щений, а от них до союзнических и гражданских войн, пошатнул и расстроил это единодушие, составляющее некоторым образом здоровье народа, о том свидетельст­вует история. Из этого однако же не следует, чтобы он не был народом, или чтобы дело его не было республи­кою, пока остается какое бы то ни было собрание ра­зумной толпы, объединенное согласным общением ве­щей, который любит. А что сказал я об этом народе и об этой республике, то нужно считать за сказанное мною и за мой образ мыслей о народе и республике Афинян или каких-либо других греков, о народе и республике Егип­тян, о том первом Вавилоне ассирийцев, когда в народ­ном управлении своем держали они малыя или великия царства, и всяком другом каком бы то ни было народе. Вообще град нечестивых, который не находится в пови­новении у Бога, повелевающего, чтобы жертвы приноси­лись только Ему одному, и в котором вследствие этого душа правильным образом и вполне не повелевает телом, а разум пороками, чужд истинной справедливости.

Там не может быть истинных добродетели, где нет истинной религии.

Хотя бы и оказалось, что душа блестящим образом повелевает телом, а разум пороками; но если сама душа и разум не служат Богу так, как сам Бог заповедал слу­жить Ему, они отнюдь не повелевают телом и пороками правильным образом. Ибо каким господином над телом и пороками может быть ум, не ведающий истинного Бога, не подчиненный Его власти, а поддавшийся под развра­щающее влияние порочнейших демонов? Почему и самыя добродетели, которыми, по-видимому, располагает он, через которые повелевает телу и порокам принимать или удерживать то или иное направление, если он к Богу их не относит, скорее пороки, чем добродетели. Хотя некоторые тогда считают добродетели истинными и честными, когда оне бывают относимы только к ним са­мим, а не ради чего-либо другого ищутся; но оне тогда надменны и горды, а потому должны быть считаемы не за добродетели, а за пороки. Как не от плоти, но выше плоти то, что дает плоти жизнь: так не от человека, а выше человека то, что дает блаженную жизнь человеку, и не человеку только, но и всякой Власти и Силе не­бесной.

Пока оба града взаимно перемешаны, пользуемся и мы миром Вавилона, из которого народ Божий освобо­ждается верою так, как бы находился в нем во времен­ном странствовании. Поэтому-то и Апостол увещевает церковь молиться за царей и начальствующих, прибавляя и говоря: Да, тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте. И пророк Иеремея, когда предсказывал древнему народу Божию предстоящий плен, и от лица Божия повелевал, чтобы с покорностью шли в Вавилонию, служа своему Богу самым этим тер­пением, убеждал также, чтобы молились за нее, говоря, что в мире ея будет мир вам, разумеется, мир времен­ный, общий и добрым и злым.

...Итак, в жизни настоящей справедливость в ком бы то ни было сводится к тому, чтобы Бог повелевал пови­нующимся Ему человеком, душа телом, а разум порока­ми, еще упорствующими или в состоянии подавления, или в состоянии сопротивления; и чтобы у самого же Бога просить и благодати заслуг, и прощения грехов, и Ему же приносить благодарение за полученные блага.

О церкви Христовой

...В настоящее время церковь есть царствие Христово, и царствие небесное. Поэтому и в настоящее время святые Его царствуют с Ним, хотя иначе, чем будут царст­вовать тогда; не царствуют только с Ним плевелы, хотя растут в церкви вместе с пшеницею. Царствуют, нако­нец, с Ним те, которые так принадлежат к Его царству, что сами составляют царство Его. Но каким образом со­ставляют царство Христово те, которые, чтобы не гово­рить о других, хотя и находятся в нем, пока в конце века не соберутся от него все соблазны, однако ищут в нем своего, а не того, что Иисус-Христово?

...Речь идет о Церкви Христовой, распространенной по всей земле. Где она в то время не будет, – а она бу­дет в среде всех народов, что обозначается название ши­роты земли, там будет стан святых, там будет возлюб­ленный Богу Град Его; там все враги ея, – так как они вместе с нею будут находиться в среде всех народов, – окружат ее своим жестоким преследованием, т.е. будут стеснять, тревожить, ставить в безвыходное положение тяжкими напастями. И она, со своей стороны, не оставит воинствующего положения.

Согласно ли с справедливостью, чтобы время мучений было продолжительнее, чем время грехов.

Равным образом некоторые из тех, против которых мы защищаем град Божий, находят несправедливым, чтобы за грехи, как бы велики они ни были, но совер­шенные в короткое время, осужден был кто-либо на вечные мучения; как будто когда-нибудь справедливость какого-нибудь закона стремилась к тому, чтобы каждый нес наказание в продолжение того именно времени, в течение какого он совершил то, за что наказывается. Туллий пишет, что в законах указываются восемь родов наказаний, именно: штраф, тюрьма, телесное наказание, возмездие, лишение чести, ссылка, смерть, рабство. Ка­кое же из этих наказаний, соответственно скорости пре­ступления, определяется на такое короткое время, чтобы отбывалось в течение такого же срока, в какой соверше­но преступление? Исключение может составлять разве одно возмездие. Отсюда и изречение закона: Око за око, зуб за зуб. Дело, конечно, возможное, что каждый по суровому закону мести лишится глаза в такое же корот­кое время, в какое сам учинил это другому по дерзкому преступлению. Но если за поцелуй, нанесенный чужой жене, подвергнуть телесному наказанию, то употребив­ший на поцелуй одно мгновение разве не чувствовал бы боли от ударов в течение целых часов, и приятность ми­молетного удовольствия не была бы наказана продолжи­тельным страданием? А в тюрьме разве каждый присуж­дается отсидеть столько же времени, сколько употребле­но им на совершение того, за что он заслужил заключе­ние, когда считается, например, делом вполне справед­ливым, если подвергается многолетнему наказанию в кандалах раб, нанесший господину оскорбление словом или действием? А штраф, бесчестие, ссылка, рабство, не смягчаемые никакой милостью, разве в пределах на­стоящей жизни не представляются подобными вечным наказаниям? Ибо вечными они не могут быть потому, что самая жизнь, которая ими наказывается, не прости­рается в вечность, тем не менее преступления, подверг­нутые продолжительным наказаниям, совершаются в самое короткое время; и нет такого человека, который бы думал, что наказания преступников должны оканчи­ваться так же скоро, как скоро совершается человеко­убийство, или прелюбодеяние, или святотатство, или иное какое-нибудь злодейство, а всякий полагает, что каждое из них должно быть измеряемо не продолжи­тельностью времени, а великостью непотребства и не­честия. А когда кто наказывается за какое-нибудь вели­кое преступление смертью, разве законы считают за на­казание время умерщвления, которое весьма коротко, а не то, что наказываемый извергается навеки из общест­ва живых? Между тем, удаление людей из настоящего смертного града через наказание путем первой смерти равносильно удалению людей из этого бессмертного гра­да чрез наказание путем второй смерти, ибо как законы настоящего града не призывают умерщвленного снова к жизни; так точно и законы того Града не призывают осужденного на вторую смерть к вечной жизни. Таким же образом, говорят, истинны слова нашего Христа: Тою бо мерою, ею же мерите, возмерится вам, если времен­ный проступок наказывается вечным наказанием? В этом случае они обращают внимание на то, что об одной и той же мере сказано не в смысле равного протяжения времени, а в смысле взаимности зла, т.е. в смысле том, что совершающий зло и терпит. Впрочем, слова Господа могут быть понимаемы собственно в применении к тому предмету, о котором Он говорил, произнося эти слова, именно – о судах и осуждениях. Так, кто судит и при­суждает неправильно, когда судится и осуждается пра­вильно сам, получает хотя и не то, что дал другим, но тою же самою мерою. Он дал путем суда, от суда терпит, хотя через осуждение оказал несправедливость, а сам терпит уже по справедливости.

О великости прародительского преступления, за ко­торые все, обращающиеся вне благодати Спасителя, по­винны вечному мучению.

Но вечные мучения на человеческий взгляд кажутся потому жестокими и несправедливыми, что при настоя­щем расслаблении смысла смертных нет в нас того чув­ства высочайшей и чистейшей мудрости, которое давало бы нам сознавать, какое безмерное преступление со­вершено было нашими прародителями. Ибо чем боль­шим прародитель пользовался от Бога, тем с большим нечестием оставил Бога, и сделался достойным вечного зла, сам погубивши то благо, которое могло быть веч­ным. За это осуждена вся масса человеческого рода: по­тому что учинивший это впервые наказан со всем по­томством, которое в нем коренилось, так что от этого справедливого и заслуженного наказания никто не осво­бождается иначе, как милосердою и заслуженною благо­датью; и род человеческий распределяется таким обра­зом, что на некоторых открывается вся сила благодати, на остальных же – вся сила правосудного отмщения. А то и другое на всех не открывается: потому что, если бы все оставались в состоянии наказания вечным осужде­нием, ни на ком не проявилась бы милосердая благодать Искупителя; с другой стороны, если бы все возводились от тьмы к свету, ни на ком не осуществилась бы стро­гость отмщения. Но в последнем состоянии находится гораздо большее число, чем в первом, чтобы видно было, чему должны бы быть повинны все. Если бы это состоя­ние было уделом и для всех, то в таком случае никто не имел бы права упрекать правосудие Бога-Отмстителя; а если от него столь многие освобождаются, то пусть они воздают великую благодарность за этот незаслуженный дар Бога-Освободителя.

 

Аврелий Августин

Письмо к Нектарию[1]*

Августин Нектарию, господину и досточтимому брату.

Не удивляюсь и хвалю за то, что хотя и остывают от старости члены, однако горит твой дух любовью к своему отечеству; не с неохотой, но с радостью слышу о том, что ты не только держишь в памяти, но являешь жизнью и нравом ту истину, что нет для добрых людей меры или границы в служении отечеству. Поэтому хотели бы видеть и тебя гражданином некоего небесного отечества, в святой любви к которому по мере наших сил мы, среди тех, которым помогаем его достигнуть, подвергаемся опасности и трудимся, дабы и ты оценил, что нет ни меры, ни предела скитающемуся здесь на земле в заботе ради малой доли его; и ты станешь настолько лучше, насколько заранее воздашь должное лучшему граду; и в его вечном мире не найдешь предела радости, если не положишь предела своим трудам в заботе о нем в этой жизни.

Пока же этого не случилось, не должно бояться, что ты не сможешь достигнуть того отечества, либо же – благоразумнейше понять, что к нему, по крайней мере, следует стремиться, в чем твой отец, родив тебя для этого отечества, опередил[2]**; итак, пока этого не случилось, прости нас, если ради того отечества, которое мы желаем никогда не оставлять, омрачаем твое отечество, которое ты желаешь оставить цветущим. Без всякого сомнения, если бы мы с Твоей Мудростью порассуждали о его цветах, то было бы нетрудно убедить тебя в том, каким образом должен процветать град, либо же тебе самому это с легкостью пришло бы на ум. Ваш знаменитый поэт упомянул некие цветы Италии[3]; что касается вашего отечества, то мы узнали, скорее, не то, какими мужами процвела та земля, как то, каким она засверкала оружием – скорее, не оружием, а пожарами, не засверкала, а запылала. Думаешь ли ты, что если такое злодеяние окажется безнаказанным, без должного вразумления испорченных, ты оставишь свое отечество цветущим? Цветы, приносящие не плоды, но шипы! Теперь сопоставь: желаешь ли ты, чтобы твое отечество процветало благочестием, а не безнаказанностью, исправленными нравами, а не открытой дерзостью? Сопоставь это и посмотри, превосходишь ли ты нас в любви к твоему отечеству; более и искреннее, чем мы, желаешь его процветания?!

Рассмотри кратко книги «О республике», из которых ты впитал ту любовь преданнейшего гражданина, для которой нет ни меры, ни предела добрым людям в служении отечеству[4]. Прошу тебя, рассмотри и удостоверься, какими похвалами превозносятся там умеренность и сдержанность, и верность узам брака, непорочные, добрые и благочестивые нравы, преуспевая в которых, град только и может быть назван процветающим. Вот эти самые нравы в умножающихся по всему миру церквах, словно в священных аудиториях народов[5]бъясняются и изучаются; и прежде всего – благочестие, которым почитается истинный и дающий истину Бог. Этот Бог не только повелевает приступать к тому, чем человеческая душа устрояется и приуготовляется к божественному общению для вселения в вечный и Небесный град, но и подает долженствующее быть исполненным. Вот почему Он и предсказал, что изображения многочисленных ложных богов будут ниспровергнуты, и повелел их ниспровергнуть[6]. Ибо ничто так не делает людей негодными для общественной жизни вследствие их развращенности, как подражание тем богам, о которых пишут и которых приукрашивают их книги.

Наконец, ученейшие мужи, скорее исследовавшие в частных спорах или даже описавшие то, каким, как им казалось, должна быть республика и земной град…, нежели установившие или сформировавшие его общественными деяниями, предложили, чтобы выдающиеся и достохвальные люди, а не их боги, были бы предметом подражания при воспитании юношества. И действительно, тот юноша у Теренция[7], рассматривавший фреску, на которой было изображено прелюбодеяние царя богов, и разжегший похитившую его похоть, несомненно, подстрекаемый к тому таким авторитетом, – ни похотливым желанием, ни самим делом не погрузился бы в то бесчестье, если предпочел бы подражать Катону[8], а не Юпитеру. Но как бы он это сделал, если в храмах его понуждали поклоняться Юпитеру, а не Катону? Возможно, чтобы изобличить распутство и святотатственное суеверие нечестивых, все это мы не должны были брать из комедии. Прочти или вспомни, как в тех же книгах основательно говорится о том, что описываемое и показываемое в комедиях не могло бы быть воспринято, если бы не соответствовало нравам воспринимающих. Поэтому ученейшие люди, прославленные в государстве и рассуждающие о государстве, своим авторитетом утвердили, что совершенно негодные люди, подражая богам – конечно, не истинным, но ложным и выдуманным, становятся еще хуже.

Но, мол, все, что было написано в старину о жизни и нравах богов, совсем по-другому должно пониматься и трактоваться мудрыми. Действительно, вчера и позавчера, когда люди собирались в храмах, мы слышали, как читаются здравые разъяснения такого рода. Спрашиваю тебя, неужели человеческий род так слеп к истине, что не понимает таких очевидных и явных вещей? В стольких местах Юпитера, совершающего отвратительные прелюбодеяния, рисуют, отливают, высекают, ваяют, описывают, декламируют, разыгрывают, воспевают, представляют. Хотя бы в его Капитолии прочли, что он запрещает таковое. Когда в народе пылают такие срамные и нечестивые пороки, никем не запрещаемые, почитаемые в храмах, осмеиваемые в театрах, когда им приносят жертвоприношения, изводящие скот даже бедных, когда их показывают и представляют актеры, а богатства отцов расточаются, – говорят ли тогда, что грады процветают? Разумеется, достойную родоначальницу этих цветов мы находим не в плодородной земле, не в какой-либо благородной добродетели, но в той самой богине Флоре[9], чьи публичные зрелища сопровождаются таким диким и дерзким срамом, что всякий понимает, каков этот демон, которого нельзя умилостивить ни птицами, ни четвероногими, ни даже человеческой кровью, но лишь – что гораздо преступнее – принесенным в жертву человеческим стыдом.

Я сказал это потому, что ты написал, что, приближаясь к концу жизни, ты желаешь, чтобы твое отечество осталось невредимым и цветущим. Пусть будет удалено все лживое и безумное, пусть люди обратятся к почитанию истинного Бога и целомудренным и благочестивым нравам! Тогда ты увидишь свое отечество цветущим – не во мнении глупцов, но в истине мудрых; тогда твое плотское отечество станет частью того отечества, в которое мы рождаемся не телом, но верой, где все святые и верные Богу после зимних трудов этой жизни процветут в нескончаемой вечности. Поэтому наше желание – не опустить и христианскую кротость и не оставить опасный пример для подражания другим в том граде. Как нам это совершить, пусть поможет нам Бог, если только они не привели Его в сильное негодование. В противном случае, как бы мы ни стремились сохранить кротость и как бы мы ни желали употребить строгость с умеренностью, это может не осуществиться, если Богу втайне угодно другое: либо он рассудит, что такое зло должно быть наказано более жгучим бичом, либо пожелает даже, разгневавшись еще сильнее на неисправленных и не обратившихся к Нему, оставить их ненаказанными в этой жизни.

Твоя Мудрость определяет для нас некоторым образом епископские функции; ты говоришь, что твое отечество впало в тяжелое прегрешение из-за народа. «Если мы будем судить совершенное по всей строгости публичного права, то он должен быть наказан суровым наказанием. Но епископу, – говоришь ты, – надлежит печься о спасении людей, способствовать лучшему исходу дела, просить у Всемогущего Бога милости к прегрешениям других». Безусловно, мы пытаемся обеспечить то, чтобы никто не был наказан более суровым наказанием – ни нами, ни кем-либо, посредничающим нам, стремимся обеспечить и спасение людям, которое заключается в счастье доброделания, а не в безнаказанности в злых делах. Мы неустанно просим прощения не только наших прегрешений, но и других людей, чего добиться никак не сможем, если они не исправятся. Присоединяешь еще и следующее: «Покорнейше прошу, если дело должно быть рассмотрено, пусть будут защищены невинные и наказание не падет на них».





Рекомендуемые страницы:


Читайте также:



Последнее изменение этой страницы: 2016-05-30; Просмотров: 544; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2021 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.018 с.) Главная | Обратная связь