Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии 


Философско-политические идеи М.Т. Цицерона




План:

1. Цицерон как политик и как мыслитель.

2. Цицерон о формах государственного правления.

3. Римское государство как идеал.

Источник:

1) Цицерон М.Т. О государстве. О законах. // Цицерон. Диалоги. М., 1966; М., 1994. С. 20-65. http://www.humanities.edu.ru:8101/db/msg/41549

2) Цицерон М.Т. О старости. О дружбе. Об обязанностях. М., 1974. С. 7-158.

3) Цицерон. Речи. Т.Т. 1-2. М., 1993.

4) Цицерон. Философские трактаты. М., 1985.

Литература:

а) Грималь П. Цицерон. М., 1991.

б) Утченко С.Л. Цицерон и его время. М., 1986.

Вопросы для самоконтроля:

1. В чем заключаются преимущества царской власти, демократии и смешанного типа государственного правления.

2. Теория «смешанной конституции» Цицерона в анализе римской политической истории. «Закон» и «свобода». Свобода римлян и свобода греков. Антиномии справедливости. Понятие естественного права.

3. Что такое государство в определении Цицерона?

4. Как Цицерон трактует возникновение государства?

5. Какие формы правления выделяет Цицерон?

6. Какие достоинства и недостатки видит Цицерон в каждой форме правления?

7. Как Цицерон относится к равенству?

8. Какому государственному строю отдает предпочтение Цицерон?

9. Какую роль уделяет Цицерон геополитическому положению городов?

10. Сформулируйте отношение Цицерона к рабству.

11. Каково отношение Цицерона к войнам?

12. Каким по мнению Цицерона должен быть правитель?

13. Как Цицерон трактует закон, право, справедливость?

Вопросы к Цицерону:

 

Особенности пол/культуры (иерархия гражданских достоинств).

Что такое государство в определении Цицерона?

Как Цицерон трактует возникновение государства?

Какие формы правления выделяет Цицерон?

Какие достоинства и недостатки видит Цицерон в каждой форме правления?

Как Цицерон относится к равенству?

Какому государственному строю отдает предпочтение Цицерон?

Какую роль уделяет Цицерон геополитическому положению городов?

Сформулируйте отношение Цицерона к рабству.

Каково отношение Цицерона к войнам?

Каким по мнению Цицерона должен быть правитель?

Как Цицерон трактует закон, право, справедливость?

Вопросы:

Трактовка телесности.

Философ (мудрец) и государство: ценность политической власти, принципы политической деятельности, определение государства, символы политической власти, политические приоритеты философа).

генезис государства.

природа законов. Соотношение законов и нравов.

рабство: критика и новый взгляд на отношения господина и раба.

космополитизм.

 

Марк Туллий Цицерон

О государстве

...Отечество породило, вернее, взрастило нас не с тем, чтобы не ждать от нас никакой поддержки и только, служа нашим выгодам, создавать для нас безопасное убежище для жизни на досуге и спокойное место для отдохновения, но для того, чтобы оно само, себе на поль­зу, взяло в залог многие и притом величайшие силы на­шего духа, ума, мудрости и предоставляло нам для наших личных потребностей лишь столько, сколько может ос­таваться после удовлетворения его собственных нужд.

Далее, к тем отговоркам, к каким эти люди прибегают для оправдания, дабы им еще легче было полностью на­слаждаться досугом, конечно, менее всего следует при­слушиваться, раз, по их словам, к государственной дея­тельности большей частью стремятся люди, совершенно недостойные честного дела, люди, равняться с которыми унизительно, а сражаться, особенно когда толпа возбуж­дена, опасно и чревато несчастьем. Поэтому, по их мне­нию, мудрому человеку не следует принимать бразды правления, раз он не в силах сдерживать безумные и неукротимые стремления черни, а свободному, борясь не на жизнь, а на смерть с подлыми и свирепыми против­никами, незачем подвергаться ударам оскорблений или ожидать несправедливостей, нестерпимых для мудрого; как будто у людей честных, храбрых и наделенных большим мужеством может быть какое-нибудь основа­ние посвятить себя государственной деятельности, кото­рое было бы более справедливым, чем желание не поко­ряться бесчестным людям и не позволять им раздирать государство на части, чтобы не оказаться в таком поло­жении, когда они сами уже не будут в силах ему помочь, даже если и захотят.



...Я все-таки полагал бы, что пренебрегать познания­ми в государственных делах мудрому человеку отнюдь не следует, так как он должен овладеть всем тем, что ему, пожалуй, рано или поздно еще придется применять.

...Ведь ни в одном деле доблесть человека не прибли­жается к могуществу богов более, чем это происходит при основании новых государств и при сохранении уже основанных.

...Итак, государство есть достояние народа, а народ – не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов. Первой причиной для такого со­единения людей является не столько их слабость, сколь­ко, так сказать, врожденная потребность жить вместе. Ибо человек не склонен к обособленному существова­нию и уединенному скитанию, но создан для того, чтобы даже при изобилии всего необходимого не... отдаляться от подобных себе.

Что такое государство, как не достояние народа? Итак, достояние общее, достояние, во всяком случае, гражданской общины. Но что такое гражданская общи­на, как не множество людей, связанных согласием? У римских авторов мы читаем: «Вскоре множество людей, растерявшихся по земле и скитавшихся по ней, благода­ря согласию превратилось в гражданскую общину.»

...Усматривали не единственную причину для заклад­ки города. Одни говорят, что люди, первоначально про­исшедшие из земли, блуждая по лесам и полям, не буду­чи связаны друг с другом ни речью, ни правом и пользу­ясь ветками и травой как ложем, а пещерами и ямами – как домами, оказывались добычей диких зверей и более сильных животных; затем, что те люди, которые спас­лись, хотя и получили ранения, и видели, как их близкие были растерзаны зверями, присоединились, поняв гро­зившую им опасность, к другим людям и молили их о защите; вначале они объяснялись знаками, затем стали делать первые попытки говорить; потом они, давая на­звания тем или иным отдельным вещам, понемногу усо­вершенствовались в своей речи. Видя, что им не защи­тить народа от диких зверей, они начали даже строить города, дабы обеспечить себе покой ночью и отвращать нападения диких зверей, не вступая с ними в схватки, а строя валы.

Иным людям это объяснение показалось нелепым, каким оно и было, и они говорили, что причиной объе­динения был не страх быть растерзанным дикими зве­рями, но скорее сама человеческая природа, и что объе­динились они потому, что человеческая природа избегает одиночества и стремится к общению и союзу.

...[Ибо, не будь у человека], так сказать, семян [справедливости], не возникло бы ни других доблестей, ни самого государства. Итак, эти объединения людей, образовавшись по причине, о которой я уже говорил, прежде всего, выбрали для себя в определенной местно­сти участок земли, чтобы жить на нем. Использовав ес­тественную защиту и оградив его также и искусственно, они назвали такую совокупность жилищ укреплением, или городом, устроили в нем святилища и общественные места.

Итак, всякий народ, представляющий собой такое объединение многих людей, какое я описал, всякая гра­жданская община, являющаяся народным установлением, всякое государство, которое, как я сказал, есть народное достояние, должны, чтобы быть долговечными, управ­ляться советом, а совет этот должен исходить прежде всего из той причины, которая породила гражданскую общину. Далее, осуществление их следует поручать либо одному человеку, либо нескольким выборным или же его должно на себя брать множество людей, то есть все граждане. И вот, когда верховная власть находится в ру­ках у одного человека, мы называем этого одного царем, а такое государственное устройство – царской властью. Когда она находится в руках у выборных, то говорят, что эта гражданская община управляется волей оптиматов. Народной же (ведь ее так и называют) является такая община, в которой все находится в руках народа. И каж­дый из трех видов государства – если только сохраняет­ся та власть, которая впервые накрепко объединила лю­дей ввиду их общего участия в создании государства, – правда, не совершенен и, по моему мнению, не наилуч­ший, но он все же терпим, хотя один из них может быть лучше другого. Ибо положение и справедливого и мудро­го царя, и избранных, то есть первенствующих граждан, и даже народа (впрочем, последнее менее всего заслу­живает одобрения) все же, – если только этому не пре­пятствуют несправедливые поступки или страсти, – по-видимому, может быть вполне прочным.

Но при царской власти все прочие люди совсем от­странены от общего для всех законодательства и приня­тия решений, да и при господстве оптиматов народ едва ли может пользоваться свободой, будучи лишен какого бы то ни было участия в совместных совещаниях и во власти, а когда все вершится по воле народа, то, как бы справедлив и умерен он ни был, все-таки само равенство это несправедливо, раз при нем нет ступеней в общест­венном положении.

...И я говорю это о трех видах государственного уст­ройства, если они не нарушены и не смешаны один с другим, а сохраняют черты, свойственные каждому из них. Прежде всего, каждый из этих видов государствен­ного устройства обладает пороками, о которых я уже упоминал; далее, ему присущи и другие пагубные поро­ки; ибо из указанных видов устройства нет ни одного, при котором государство не стремилось бы по обрыви­стому и скользкому пути к тому или иному несчастью, находящемуся далеко от нее. Поэтому я считаю заслу­живающим наибольшего одобрения, так сказать, четвер­тый вид государственного устройства, так как он обра­зован путем равномерного смешения трех его видов, на­званных мною ранее.

Если [государство] будет руководиться случайностью, оно погибнет также скоро, как погибнет корабль, если у кормила встанет рулевой, назначенный по жребию из числа едущих. Поэтому, если свободный народ выберет людей, чтобы вверить им себя, а выберет он, если только заботится о своем благе, только наилучших лю­дей, то благо государства, несомненно, будет вручено мудрости наилучших людей тем более, что сама при­рода устроила так, что не только люди, превосходящие других своей доблестью и мужеством, должны главенст­вовать над более слабыми, но и эти последние охотно повинуются первым.

Но это наилучшее государственное устройство, по их словам, было ниспровергнуто вследствие появления пре­вратных понятий у людей, которые, не зная доблести (ведь она – удел немногих, и лишь немногие видят и оценивают ее), полагают, что богаты и состоятельные люди, а также и люди знатного происхождения – наи­лучшие. Когда вследствие этого заблуждения черни госу­дарством начинают править богатства, а не доблести, то эти первенствующие люди держатся мертвой хваткой за это наименование – оптиматов, но в действительности не заслуживают его, ибо богатство, знатность, влияние – при отсутствии мудрости и умения жить и повелевать другими людьми – приводят только к бесчестию и вы­сокомерной гордости, и нет более уродливой формы правления, чем та, при которой богатейшие люди счита­ются наилучшими. А что может быть прекраснее поло­жения, когда государством правит доблесть; когда тот, кто повелевает другими, сам не находится в рабстве ни у одной из страстей, когда он проникся всем тем, к чему приучает и зовет граждан, и не навязывает народу зако­нов, каким не станет подчиняться сам, но свою собст­венную жизнь представляет своим согражданам как за­кон? И если бы такой человек один мог в достаточной степени достигнуть всего, то не было бы надобности в большом числе правителей; конечно, если бы все сообща были в состоянии видеть наилучшее и быть согласными насчет него, то никто не стремился бы иметь выборных правителей. Но именно трудность принятия решений и привела к переходу власти от царя к большому числу людей, а заблуждения и безрассудство народа – к ее переходу от толпы к немногим. Именно при таких усло­виях, между слабостью сил одного человека и безрассуд­ством многих, оптиматы и заняли среднее положение, являющееся самой умеренной формой правления. Когда они управляют государством, то, естественно, народы благоденствуют, будучи свободны от всяких забот и раз­думий и поручив попечение о своем покое другим, кото­рые должны о нем заботиться и не давать народу повода думать, что первенствующие равнодушны к его интере­сам. Ибо равноправие, к которому так привязаны сво­бодные народы, не может соблюдаться (ведь народы, хотя они и свободны и на них нет пут, облекают многи­ми полномочиями большей частью многих людей, и в их среде происходит значительный отбор, касающийся и самих людей, и их общественного положения), и это так называемое равенство в высшей степени несправедливо. И действительно, когда людям, занимающим высшее, и людям, занимающим низшее положение, – а они неми­нуемо бывают среди каждого народа – оказывается одинаковый почет, то само равенство в высшей степени несправедливо; в государствах, управляемых наилучши­ми людьми, этого произойти не может.

... – Ты с полным основанием спрашиваешь, какой из трех видов государственного устройства наиболее одобряю я; ведь ни одного из них самого по себе, взято­го в отдельности, я не одобряю и предпочитаю каждому из них то, что как бы сплавлено из них всех, взятых вместе. Но если бы понадобилось выбрать какой-нибудь один строй в чистом виде, то я одобрил бы царскую власть и поставил бы ее на первое место. Если говорить о видах власти, названных здесь, то имя царя напомина­ет мне как бы имя отца, заботящегося о согражданах, как о своих детях. Но вот встают оптиматы, чтобы зая­вить, что они делают это же самое лучше, и сказать, что мудрости будет во многих больше, чем в одном, а спра­ведливость и честность та же. А народ, оглушая вас, кри­чит, что он не согласен повиноваться ни одному, ни не­многим, что даже для зверей нет ничего сладостнее сво­боды, и что ее лишены все те, кто находится в рабстве, независимо от того, чьи они рабы – царя или оптиматов. Так благоволением своим нас привлекают к себе цари, мудростью – оптиматы, свободой – народы, так что при сравнении трудно выбрать, чего можно желать более всего.

– Далее, возвращаясь к изложенной своей мысли, я прибавлю: из этого крайнего своеволия, которое эти лю­ди считают единственной свободой, – говорит Платон, – вырастает, словно из корня, и как бы рождается ти­ран. Ибо, подобно тому, как из чрезмерного могущества первенствующих людей возникает угроза самому их су­ществованию, так сама свобода поражает этот чересчур свободный народ в конце концов рабством. Так и всякий избыток приятного – будет ли он в погоде, или на по­лях, или в теле человека – большей частью превращает­ся в противоположное состояние; это происходит более всего в делах государственных, и чрезмерная свобода как у народов, так и у частных людей рушится, превра­щаясь в чрезмерное рабство. Таким образом, величай­шая свобода порождает тиранию и несправедливейшее и тяжелейшее рабство. Ведь из этого необузданного или, лучше сказать, свирепого народа большей частью выходит предводитель, обращающийся против первенствую­щих граждан, уже сбитых с места и повергнутых ниц, человек отважный, бесчестный, жестоко преследующий людей, часто оказывавших государству большие услуги, отдающий народу и свое, и чужое достояние, и так как ему, пока он оставался частным человеком, грозили мно­гие опасности, то ему дают империй, который возобнов­ляют на новый срок, даже дают ему стражу, как это бы­ло в Афинах с Писистратом, наконец, такие люди ста­новятся тиранами по отношению к тем, которые их вы­двинули. Если этих тиранов, как это часто бывает, свер­гают лучшие люди, то государство возрождается; но если это совершают люди дерзкой отваги, то возникает хоро­шо нам известное правление клики, другой род тиранов, и такая же клика часто возникает из превосходного правления оптиматов, когда какие-нибудь пороки отвле­кают самих первенствующих людей от их пути. Таким образом, государственную власть, словно мяч, выхваты­вают тираны у царей, у самих тиранов – первенствую­щие люди или народ, а у народа – клика или тираны, и государственное устройство в течение более или менее долгого времени никогда не сохраняется в одном и том же положении.

Ввиду всего этого, из трех указанных вначале видов государственного устройства, по моему мнению, самым лучшим является царская власть, но самое царскую власть превзойдет такая, которая будет образована путем равномерного смешения трех наилучших видов государ­ственного устройства. Ибо желательно, чтобы в государ­стве было нечто выдающееся и царственное, чтобы одна часть власти была уделена и вручена авторитету первен­ствующих людей, а некоторые дела были предоставлены суждению и воле народа. Такому устройству, прежде всего, свойственно, так сказать, [великое] равенство, без которого свободные люди едва ли могут долго обходить­ся, затем – прочность, так как виды государственного устройства, упомянутые выше, легко превращаются в свою порочную противоположность, – вследствие чего царь оказывается властелином, оптиматы кликой, народ изменчивой толпой, – так как эти самые виды государ­ственного устройства часто сменяются новыми, тогда как при этом объединенном и разумно смешанном госу­дарственном устройстве этого не случится почти нико­гда, разве только при большой порочности первенст­вующих людей.

...Приморским городам свойственны порча и измене­ние нравов; ибо они приходят в соприкосновение с чу­жим языком и чужими порядками, и в них не только ввозятся чужеземные товары, но и вносятся чужие нра­вы, так что в их отечественных установлениях ничто не может оставаться неизменным в течение долгого време­ни. Жители этих городов уже не чувствуют привязанно­сти к насиженному месту; нет, крылатые надежды и по­мыслы увлекают их вдаль от дома, и даже тогда, когда они сам остаются на родине, в душе они все же удаля­ются прочь и странствуют. И право, ничто иное не по­вредило в большей степени уже давно поколебленным в своих устоях Карфагену и Коринфу, чем эти странствия и рассеяние их граждан, так как они, из-за своей страсти к торговле и мореплаванию, стали обрабатывать поля и разучились владеть оружием.

Кроме того, по морю в государства доставляется мно­го предметов, порождающих пагубную роскошь; их либо захватывают силой, либо ввозят. Да и само приятное расположение города таит в себе много разорительных и склоняющих с праздности соблазнов, побуждающих лю­дей удовлетворять свои страсти. И то, что я сказал о Ко­ринфе, пожалуй, можно вполне сказать и обо всей Гре­ции. Вот очевидная причина бедствий и переворотов, происшедших в Греции, – недостатки, связанные с приморским расположением городов, вкратце рассмот­ренные мною ранее. Впрочем, с этими недостатками со­четаются большие преимущества: в город, где ты жи­вешь, по морю могут доставляться произведения всего мира, и, наоборот, то, что произрастает на его полях, жители могут вывозить и посылать в любую страну.

Я считаю... наилучшим государственным устройством такое, которое с соблюдением надлежащей меры будучи составлено из трех видов власти – царской, власти оптиматов и народной, и не возбуждает, наказывая, жесто­ких и злобных чувств...

[Это видел Карфаген,] бывший шестьюдесятью пятью годами древнее... И знаменитый Ликург, живший в древ­нейшие времена, имел в виду почти то же. Итак, это равновесие и это из трех видов власти составленное го­сударственное устройство, как мне представляется, были у нас общими с этими народами. Но то, что свойственно нашему государству и прекраснее чего ничего не может быть, я, если смогу, рассмотрю более подробно; ведь ни­чего, подобного этому, не найти ни в одном государстве. Ибо все начала, описанные мною ранее, правда, сочета­лись в нашем государстве, и у лакедемонян, и у карфа­генян, но далеко не равномерно. Дело в том, что в госу­дарстве, где какой-либо один человек бессменно облечен властью, тем более – царской (хотя там существует и сенат, как это было в Риме во времена царей, как это было в Спарте по законам Ликурга), даже если народ обладает какими-то правами (как это было при наших царях), царская власть все же имеет наибольшее значе­ние, и такое государство не может не быть и не назы­ваться царством. Но этот вид государства в высшей сте­пени изменчив по той причине, что государство, подор­ванное порочностью одного человека, очень легко гиб­нет. Ведь царский образ правления сам по себе не толь­ко не заслуживает порицания, но, пожалуй, должен быть поставлен несравненно выше остальных простых видов государственного устройства (если бы я вообще одобрял какой бы то ни было простой вид государственного уст­ройства), однако лишь до тех пор, пока он сохраняет свой строй. Но это такой строй, когда благополучие, равноправие и спокойствие граждан вверены постоян­ной власти, справедливости и мудрости одного человека, проявляющейся во всем. Вообще народу, находящемуся под царской властью, недостает многого и прежде всего свободы, которая состоит не в том, чтобы иметь спра­ведливого владыку, а в том, чтобы не иметь никакого...

Благоразумие велит нам всячески умножать свое достоя­ние, увеличивать свои богатства, расширять границы (на самом деле, какие основания были бы для хвалебных надписей, высекаемых на памятниках выдающимся им­ператорам. «Границы державы он расширил», – если бы он не прибавил некоторой части чужой земли?), повеле­вать можно большим числом людей, наслаждаться, быть могущественным, управлять, владычествовать. Напротив, справедливость учит щадить всех, заботиться о людях, каждому воздавать должное, ни к какой вещи, посвя­щенной богам, ни к какой государственной или чужой собственности не прикасаться. Что же, следовательно, достигается, если станешь повиноваться голосу благора­зумия? Богатство, власть, имущество, почести, царская власть и для частных людей, и для народов. Но так как мы говорим о государстве, то для нас более очевидно то, что совершается от его имени, и так как сущность права в обоих случаях одна и та же, то, по моему мнению, сле­дует поговорить о благоразумии народа.

...Истинный закон – это разумное положение, соот­ветствующее природе, распространяющееся на всех лю­дей, постоянное, вечное, которое призывает к исполне­нию долга, приказывая; запрещая, от преступления отпу­гивает; оно, однако, ничего когда это не нужно, не при­казывает честным людям и не запрещает им и не воз­действует на бесчестных, приказывая им что-либо или запрещая. Предлагать полную или частичную отмену такого закона – кощунство; сколько-нибудь ограничи­вать его действие не дозволено; отменить его полностью невозможно, и мы ни постановлением сената, ни поста­новлением народа освободиться от этого закона не мо­жем. ...На все народы в любое время будет распростра­няться один извечный и неизменный закон, причем бу­дет один общий как бы наставник и повелитель всех лю­дей – бог, создатель, судья, автор закона. Кто не поко­рится ему, тот будет беглецом от самого себя и, презрев человеческую природу, тем самым понесет величайшую кару, хотя и избегнет других мучений, которые таковы­ми считаются.

Наилучшее государство никогда само не начинает войны, кроме тех случаев, когда это делается в силу дан­ного им слова или в защиту своего благополучия.

Государство должно быть устроено так, чтобы быть вечным. Поэтому никакая гибель не естественна для го­сударства, как это бывает в отношении людей, для кото­рых смерть не только неизбежна, но даже весьма часто желанна. Но когда уничтожается, разрушается, перестает существовать государство, то это – сравним малое с великим – как бы напоминает нам гибель и уничтоже­ние всего этого мира.

...Несправедливы те войны, которые были начаты без оснований. Ибо, если нет основания в виде отмщения или в силу необходимости отразить нападение врагов, то вести войну справедливую невозможно.

...Ни одна война не считается справедливой, если она не возвещена, не объявлена, не начата из-за неиспол­ненного требования возместить нанесенный ущерб.

В книгах о государстве ведется, несомненно, самый ожесточенный и самый смелый спор против несправед­ливости и в защиту справедливости. И так как, когда ранее говорилось в защиту несправедливости и против справедливости и высказывалось мнение, что государст­во может держаться и увеличиваться только несправед­ливостью, то было принято как прочнейшая основа, что несправедливо, чтобы одни люди были в рабстве у дру­гих людей, владычествующих над ними; однако, если не­справедливости этой не станет придерживаться повеле­вающее государство, чья страна обширна, то оно не сможет управлять провинциями. От лица справедливости был дан ответ: это справедливо потому, что таким людям рабское состояние полезно и что это делается им на пользу, когда делается разумно; то есть, когда у бесчест­ных людей отнимут возможность совершать беззакония, то угнетенные окажутся в лучшем положении, между тем как они, не будучи угнетены, были в худшем. Чтобы подкрепить это положение, привели известный пример, взятый у природы, и было сказано: «Разве мы не видим, что всем лучшим людям владычество даровано самой природой, к вящей пользе слабых?» Почему же бог повелевает человеком, душа – телом, разум – похотью, гневом и другими порочными частями той же души?

Наше же поколение, получив государство как пре­восходную картину, но уже потускневшую от времени, по небрежности своей не только не обновило ее теми же красками, какими она была написана, но даже не поза­ботилось о сохранении хотя бы ее общего вида и как бы очертаний. И в самом деле, что остается от древнего ук­лада, этой, по выражению поэта, опоры римской держа­вы? Ведь он, как мы видим, предан такому полному заб­вению, что его теперь не только не чтут, но уже и не знают. А о мужах что могу я сказать? Ведь сам уклад утрачен нами вследствие отсутствия мужей, и в этом огромном зле мы должны не только отдать отчет, но как бы и ответить перед судом, словно мы обвиняемся в го­сударственном преступлении. Ибо мы, вследствие своих собственных пороков, а не какой-нибудь случайности, государство сохраняем на словах, но в действительности уже давно его утратили.

...Правитель государства должен быть выдающимся и ученейшим мужем; при этом он должен быть и мудрым, и справедливым, и воздержанным, и красноречивым, дабы ему было легко своей непринужденной речью про­являть скрытые качества своего духа и править плебсом. Он также должен быть сведущим в праве, знать сочине­ния предков.

[Ничто не было в такой мере] признаком царской власти, как проявление справедливости, оно включало в себя истолкование права, так как частные люди обыкно­венно искали правосудия у царей, и по этой причине устанавливались границы пахотной земли, лесов и об­ширных и тучных пастбищ, которые должны были быть царскими и обрабатываться без усилий и труда царей; таким образом, никакая забота о личных делах не долж­на была отвлекать их от дел народа. И ни один частный человек не был ни судьей, ни арбитром по тяжбе; все вершилось царским судом. И, по моему мнению, наш царь Нума строго придерживался этого древнего обычая царей Греции. Ведь наши другие цари, хотя исполняли также и эти обязанности, все же значительную часть своего времени тратили на ведение войн и занимались законами войны; между тем продолжительный мир при Нуме был для нашего города матерью права и религии.

...Наш правитель, конечно, постарается изучить право и законы, во всяком случае, узнать их источники; он не должен постоянно задерживаться на разрешении вопро­сов, чтении и записях и этим лишать себя возможности ведать делами государства и быть в нем, так сказать, управителем усадьбой, как человек, владеющий основа­ми права, без знания которых никто не может быть справедлив; он также должен хорошо знать гражданское право, но обладать таким же опытом, каким в движении звезд обладает кормчий, а в естестве – врач; ведь и тот, и другой используют свои знания для своего искусства, но не в ущерб исполнению своих обязанностей.

...Государства, в которых лучшие люди добиваются хвалы и почестей, а от позора и бесчестия бегут. И их действительно отпугивает от преступления не столько страх перед карой, определенной законами, сколько чув­ство стыда, данное человеку природой и как бы застав­ляющее его бояться вполне справедливого порицания. Это чувство стыда правитель государства усиливает общепринятыми мнениями и доводит до полной силы установлениями и философскими учениями, – дабы совест­ливость не в меньшей мере, чем страх, мешала гражда­нам совершать преступления.

...Итак, ты ожидаешь от этого правителя полного предвидения, которое даже это свое наименование полу­чило от слова «предвидеть».

...Вот почему этот гражданин должен подготовиться, дабы всегда быть во всеоружии против всего того, что колеблет государственный строй.

...И этот разлад между гражданами, когда они бредут врозь, – одни к одним, другие к другим, – называют распрей.

...И право, при раздорах между гражданами, когда че­стные люди представляют собой большую ценность, чем толпа, граждан, полагаю я, следует оценивать по их весу, а не по их числу.

...Ибо жестокие властительницы помышлений наших – страсти – повелевают нами и толкают нас на все, что угодно; и так как страсти эти невозможно ни удовлетво­рить, ни насытить, то тех, кого они воспламенили свои­ми приманками, они побуждают к любому преступле­нию.

О законах

Итак, по твоему мнению, учение о праве следует чер­пать не из преторского эдикта, как ныне поступает большинство людей, и не из Двенадцати таблиц, как поступали наши предшественники, а из глубин филосо­фии?

...Но мы должны при обсуждении охватить весь во­прос о праве и законах в целом так, чтобы этому, как мы его называем, гражданскому праву было отведено, так сказать, лишь небольшое и ограниченное место, Ведь мы должны разъяснить природу права, а ее следует искать в природе человека; нам придется рассмотреть законы, на основании которых гражданские общины должны управляться, затем изучить уже составленные и строго определенные права и постановления народов; при этом мы не пропустим так называемых гражданских прав также и нашего народа. Теперь обратимся к основам права.

Итак, ученейшие мужи признали нужным исходить из понятия закона и они, пожалуй, правы – при усло­вии, что закон, как они же определяют его, есть зало­женный в природу высший разум, велящий нам совер­шать то, что совершать следует, и запрещающий проти­воположное. Этот же разум, когда он укрепился в мыс­лях человека и усовершенствовался, и есть закон. По­этому принято считать, что мудрость есть закон, смысл которого в том, что он велит поступать правильно, а со­вершать преступления запрещает. Полагают, что отсюда и греческое название «номос», так как закон «уделяет» каждому то, что каждому положено, а наше название «lex», по моему мнению, происходит от слова «legere» [выбирать]. Ибо, если греки вкладывают в понятие зако­на понятие справедливости, то мы вкладываем понятие выбора; но закону все же свойственно и то, и другое. Если эти рассуждения правильны (а лично я склонен думать, что в общем это верно), то возникновение права следует выводить из понятия закона. Ибо закон есть си­ла природы, он – ум и сознание мудрого человека, он – мерило права и бесправия. Но так как весь наш язык основан на представлениях народа, то нам время от вре­мени придется говорить так, как говорит народ, и назы­вать законом (как это делает чернь) те положения, кото­рые в писаном виде определяют то, что находят нужным, – либо приказывая, либо запрещая.

Будем же при обосновании права исходить из того высшего закона, который, будучи общим для всех веков, возник раньше, чем какой бы то ни было писаный закон, вернее, раньше, чем какое-либо государство вообще бы­ло основано.

...Первая связь между человеком и божеством – в разуме. Но если общим для божества и человека являет­ся разум, то этот разум, им свойственный, должен мыс­лить правильно, а так как разум есть закон, то мы, люди, должны считаться связанными с богами также и зако­ном. Далее, между теми, между кем существует общ­ность в виде закона, существует общность и в виде пра­ва. А те, у кого закон и право общие, должны считаться принадлежащими к одной и той же гражданской общи­не. Более того, если они повинуются одной и той же власти, то они еще в большей степени повинуются не­бесному распорядку, божественной мысли и предержа­щему божеству, так что весь этот мир следует рассмат­ривать уже как единую гражданскую общину богов и людей. В гражданских общинах положение ветвей рода, на основании известных правил, о которых будет сказа­но в свое время, определяется агнацией; в природе это настолько более величественно и настолько более слав…

...Между людьми никакого различия нет. Если бы оно было, то одно единственное определение не охватывало бы всех людей. И в самом деле, разум, который один возвышает нас над зверями, разум, благодаря которому мы сильны своей догадливостью, приводим доказательства, опровергаем, рассуждаем, делаем выводы, несомненно, есть общее достояние всех людей; он различен в зависимости от полученного ими образования, но одинаков у всех в отношении способности учиться. Ведь чувства всех людей воспринимают одно и то же, и то, что действует на чувства, в равной степени действует на чувства всех людей, а то, что запечатлевается в умах (первоначальные представления, о которых я уже говорил), одинаково запечатлевается у всех, причем речь, истолковательница мысли, бывает различной по словам, употребленным в ней, но совпадает по смыслу. И ни в одном народе не найдется человека, который, избрав своей руководительницей природу, не смог бы достичь доблести.

И сходство между людьми необычайно велико не только в хороших, но и в дурных качествах. Ибо все люди падки и на наслаждения, которые, хотя и увлекают их, принося им позор, все же, в некоторой степени, по- ходят на естественное благо; доставляя нам удовольствие видимостью ласковости и приятности, они – ввиду заблуждения нашего ума – воспринимаются нами как не- что полезное. И вследствие подобного же неведения люди бегут от смерти, словно она – разложение естества, и стремятся жить, так как жизнь сохраняет нас в таком состоянии, в каком мы родились. Боль они относят к числу величайших зол – как ввиду того, что она мучительна, так и потому, что за ней, по-видимому, следует уничтожение естества. И так как между почетом и сла­вой существует сходство, то те, кому оказан почет, ка­жутся нам счастливыми, а те, кто бесславен, – несчаст­ными. Тяготы, радости, страсти, страхи овладевают ума­ми всех людей одинаково, и если верования бывают у людей разные, то это не означает, что те, кто поклоняет­ся собаке и кошке как божествам, не более суеверны, чем другие народы. Но какой народ не ценит при­ветливости, благожелательности, сердечной доброты и способности помнить оказанные благодеяния? Какой народ не презирает, не ненавидит надменных, злокоз­ненных, жестоких и неблагодарных людей? И когда мы поймем, что это объединяет весь человеческий род, то останется только показать, что этим объединением лю­дей должны управлять законы, способные укреплять дружбу и основанные на разуме, так как разумный об­раз жизни делает людей лучше.

Итак, следующее положение гласит, что природа соз­дала нас для того, чтобы мы разделяли между собой всю совокупность прав и пользовались ими все сообща. И я, говоря «природа», хочу, чтобы во всем этом рассужде­нии меня так и понимали. Но испорченность, связан­ность с дурными наклонностями, так велика, что от нее как бы гаснут огоньки, данные нам природой, и возни­кают и укрепляются враждебные им пороки.





Рекомендуемые страницы:


Читайте также:



Последнее изменение этой страницы: 2016-05-30; Просмотров: 469; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2021 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.021 с.) Главная | Обратная связь