Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии 


Николай Николаевич Алексеев: Правовой идеал евразийцев




Имя Николая Николаевича Алексеева при перечислении ведущих евразийцев упоминается не всегда. Это – досадное недоразумение, резко контрастирующее с масштабом и глубиной этого мыслителя, с важностью его трудов и концепций для всего евразийского мировоззрения. Он вполне может быть включен в тройку наиболее интересных, оригинальных, глубоких евразийских авторов наряду с Николаем Трубецким и Петром Савицким. Но если Трубецкой специализировался на культурно-этнических и идеологических аспектах евразийства, если Савицкий вел геополитику, географию и возглавлял политическую линию, то Алексеев является столпом «теории евразийского права». Этот культурно-политико-правовой триумвират и должен рассматриваться как три основные линии евразийского учения, составляющие совокупно абрис уникального, полноценного, крайне оригинального мировоззрения, адекватного самой сути русского пути по истории.

Алексеев заложил основу «евразийского права», той юриспруденции, которая должна была, согласно евразийским чаяниям, сменить советскую юриспруденцию после неизбежного, с его очки зрения, краха коммунистического правления, но при этом сохранить всю полноту идеократического, глубокого национального пафоса большевизма, безошибочно распознанного евразийцами как доминирующая национальная черта русского народа.

Итак, перед Алексеевым стояла вполне конкретная задача. Ему надлежало выработать юридическую теорию, которая, с одной стороны, проистекала бы из магистральной линии органического социального развития русского народа, а с другой – максимально бы соответствовала современным критериям и требованиям. Для осуществления такой задачи следовало самым серьезным образом пересмотреть все существующие и существовавшие в России правовые концепции – от трудов дореволюционных авторов до советских юридических и конституционных документов. Кроме того, необходимо было выработать адекватную позицию и относительно юридической мысли Запада.

Будучи евразийцем, Алексеев остается радикальным «восточником». Это означает, что географический и геополитический Восток для него представляет собой положительный полюс, тогда как романо-германский мир, Запад, вызывает неприятие и отторжение в его наиболее существенных аспектах. Такое выделение строгой дихотомии между Западом и Востоком является отличительной чертой евразийства в целом и восходит к формуле князя Николая Трубецкого – «Европа и человечество», где «Европа» (=«Запад») противопоставляется остальному человечеству, как агрессивная, претендующая на уникальность и полноту моральной и физической власти, аномалия. «Человечество», как обратный «Европе» термин, отождествляется с «Востоком». Кстати, крайне любопытно указать на существование книги Рене Генона «Восток и Запад», цитируемой Алексеевым, где утверждается точно такая же концепция: «Запад» - мир вырождения и упадка, декадентский «современный мир» как резкое, катастрофическое отклонение от норм и принципов Традиции, а и «Восток» - мир Традиции и верности принципам, полноценная реальность, сохранившая связь с изначальным миром «золотого века».

В контексте таких базовых ориентаций и действовал Алексеев, полностью разделяя евразийские взгляды, которые в контексте всех направлений Консервативной Революции были наиболее последовательными, законченными, непротиворечивыми и убедительными. Если Россия-Евразия должна осознать свою особую цивилизационную миссию и воплотить ее в жизнь, ей требуется готовая доктрина, охватывающая все общественные, идеологические, экономические и социальные уровни. Николай Алексеев поставил перед собой задачу создания теории евразийского государства (или гарантийного государства, в его терминологии).

 

"Обязательное государство" против "правового государства"

Философия евразийцев базировалась на противопоставлении органицистского, "'холистского" подхода к и обществу и истории и подхода механицистского, "атомарного", индивидуалистическо­го", "контрактного". Органицизм (холизм) видит исторические народы, государства и общества как органические сущности, как цельные естественные существа, рождающиеся совместно из ду­ха и из почвы, из органического сочетания субъектных и объектных аспектов. Отсюда вытекает специфический подход ко всем остальным, более частным вопросам.

Атомарный подход, напротив, рассматривает все социально-исторические образования – этносы, государства, классы и т.д., как следствие произвольного объединения в группы отдельных атомарных личностей, индивидуумов, которые фиксируют такое объединение в разнообразных формах контракта и договора. Иными словами, неделимым, константным в таком механицистском подходе является только индивидуум (лат. – «неделимый»), все остальные образования в конечном итоге являются историческим произволом, не обладают никакой самостоятельной онтологией и поэтому могут столь же произвольно меняться, уступая место иным формам контрактных групп.

Любопытно, что органицистский подход был наиболее распространен в среде германских уче­ных, тогда как "индивидуализм" получил свое приоритетное развитие в Англии и Франции. Рус­ские консервативные философы (славянофилы) всегда тяготели к органицизму и в этом отноше­нии преимущественно опирались на немецких авторов. В пространственном смысле прослежива­ется такая закономерность — органицизм (холизм) характерен для Востока, индивидуализм — для Запада, причем это справедливо как для европейской части Евразии, так и для всего конти­нента (дальневосточная традиция и индуизм представляют собой наиболее радикальные формы холистской философии и религиозной доктрины).

Николай Алексеев спроецировал этот дуализм на теорию права и получил очень интересный результат. Исследование западной юридической мысли привело его к выводу, что само понятие права уже изначально связано с механицистской индивидуалистической доктриной. "Право" описывает сферу свободы индивидуума относительно иных реальностей — других индивидуумов, собственности, природных и культурных сред, социальных институтов и т.д. Иными словами, право исходит из предпосылки "автономности", "суверенности" индивидуума, его самодостаточ­ности и законченности перед лицом иных пластов бытия. Отсюда Руссо вывел свою экстремаль­ную теорию "естественных прав". Но уже задолго до Просвещения на феодальном Западе и даже отчасти в античном мире Алексеев видит тенденции к автономизации индивидуума и подтвер­ждения этой автономизации в социальном кодексе. Изначально понятие "права" относится к из­бранным категориям — к императору, к патрициям, позже к сеньорам, представителям клира и т.д. Здесь еще далеко до Руссо, признававшим "естественное право" за всеми членами человече­ского общества, но общая тенденция прослеживается довольно ясно. По мере движения в этом направлении мы приходим к современным либеральным теориям права, наиболее полно изло­женным в трудах австрийского либерального юриста Кельсена. Расширив понятие права на каждого члена общества, мы приходим к концепции правового государства, к знаменитой сегодня концепции "прав человека".

Николай Алексеев показывает, что этот путь юридической мысли и эволюции правовых ин­ститутов отражает лишь одну из возможных линий социального развития, основанную на атомар­ной индивидуалистической, рационалистической философии, которая естественна и логична для Запада, но совершенно чужда и неприемлема для Востока. Очень важно акцентировать этот мо­мент мысли Алексеева: само понятие "права" связано со строго фиксируемой геополитической, географической реальностью. Оно претендует на универсальность, но на самом деле отражает сугубо локальный процесс развития лишь одного из сегментов человечества. С иронией Алексеев указывает на тот факт, что под "общей теорией права" западные юристы понимают "общую тео­рию западного права", оставляя вне сферы рассмотрения все альтернативные юридические моде­ли, которые, однако, распространены и до сих пор среди народов, составляющих большую часть человечества, а кроме того, существовавшие и на самом Западе в иные исторические эпохи. Иными словами, в юридической сфере снова вскрывается типичный обман: Запад стремится навязать свои локальные установки всем остальным народам, отождествляя свой уникальный географиче­ский и исторический опыт с "общей теорией развития", с "магистральным путем социальной и моральной эволюции" и т.д. Интереснейший вывод Алексеева: когда мы употребляем слово "право", мы уже имплицитно входим в систему западного образа мышления, попадаем в фило­софский контекст, чуждый органицистской логике.

Но что же противостоит концепции права в альтернативных социальных моделях? Концепция обязанности. На этом Алексеев останавливается подробно. Приводя в пример социальную исто­рию Руси, он очень точно употребляет старый термин "тягловое государство", государство, строящееся на принципах доминации обязанностей.

В наиболее чистой форме такая "тягловая система" вообще не знает и не признает никаких прав, но повсюду утверждает только обязанности. Это вытекает из философской установки тра­диционного общества, которая рассматривала индивидуума как часть целого, как несамостоятель­ную и не самодостаточную проекцию на единичное всеобщего. Отсюда индивидуум представля­ется лишь частичкой единого целого — Церкви, государства, народа, нации, общины. Это об­щинный принцип, принцип предшествования общего в формировании целого. Такое "составное единство" самим своим существованием целиком обязано своим частям, которые за счет этого автоматически получают базовые "права", "права", проистекающие из их онтологического первенства.

Фактически возникает две возможные теории права. В одной фигурируют индивидуумы как частное и договорное сообщество, как продукт связей частного. Соотношение между ними и ин­дивидуумов между собой и составляет содержание права, как его понимает Запад. Предельным выражением такой конструкции является теория "правового государства" и "прав человека" (это последнее вообще не предполагает государства, которое в данном случае можно заменить какой-то иной формой ассоциации, что приводит к современным теориям "мондиализма", "Мирового правительства" и т.д.).

Вторая теория права имеет дело не с индивидуумами ("неделимыми"), но с персонами, лично­стями, так как термин "персона" в греческом означало "маску" и применялось к характеристике участников трагедии. Русское "личность" — этимологическая калька с греческого, и означает оно более "функцию" и "роль", "маску", а не самостоятельную и суверенную, автономную единицу. Эти личности-маски являются дискретными фирмами выражения единого — общины, народа, го­сударства. Они выполняют "тягловую функцию", "тянут" лямку общественного бытия, которая так тяжела именно потому, что речь идет об операции со всеобщим, с целостным, с единым. Об­щественное поле каждой личности в "тягловом государстве" заведомо сопряжено с полнотой ве­сомой онтологии. Здесь все служат всему, осуществляя роль, заданную целым и имея в качестве награды онтологическую, постоянную перспективу полноценного соучастия в этом целом, воз­можность неограниченного черпания из этого целого бытийных сил и душевного покоя.

Не является исключением в "тягловом государстве" и сам суверен. Царь, василевс, тот, кто яв­ляется носителем права по преимуществу в западной концепции задолго до Просвещения и либе­рализма. Евразийский царь, Царь органицистского общества — такая же персона, маска, такая же тягловая фигура, как и все остальные. Он сожитель общего бытия, а следовательно, он первый, кто чувствует на себе все бремя онтологического служения. Царь более обязан, чем все его под­данные. Он лично ответственен за бесперебойное функционирование всех остальных личностей. Он не собиратель тягловой дани, а надсмотрщик, "епископ" общего бытийного предприятия, ко­торое ему поручено чем-то высшим, нежели он сам, в отношении чего сам он — лишь маска и роль, функция и служитель.

Алексеев мягко, чтобы окончательно не запугать русскую эмигрантскую старорежимную ин­теллигенцию, воспитанную в подавляющем большинстве на либеральных теориях, говорит о кон­цепции "правообязанностей" как об альтернативе правового подхода. Но объективно следовало бы все же говорить только об "обязанностях", об "обязательном государстве", о "тягловом госу­дарстве", которое если и пользуется категорией права, так только в прикладном, инструменталь­ном, подчиненном смысле, для структурализации и рационализации тех юридических вопросов, которые удобнее рассматривать с позиции прав. Но эта техническая необходимость обращения к "правам" еще не означает их причастности к общественной онтологии, а следовательно, имеем смысл, строго говоря, исключить само упоминание о "правах" из базового определения "евразий­ской юриспруденции" и говорить только об "обязанностях", что будет являться вполне симмет­ричным западным концепциям "правового государства”.

"Монастырь наш — Россия"

Алексеев говорит о "правообязанностях", о "гарантийном го­сударстве", о "демотии" и "идеократии". Термин "демотия" евразийцы употребляли, чтобы раз­граничить между собой механицистское и органицистское понимание демократического принци­па. "Демотия" — это "органическая демократия", предполагающая "соучастие народа в своей собственной судьбе", по определению Артура Мюллера ван ден Брука. Такое соучастие в отличие от либе­ральной демократии предполагает соучастие в судьбоносных социальных, государственных ре­шениях не только ныне живущих, совершеннолетних граждан, принадлежащих к конкретной тер­ритории и социальной системе, но некоего особого существа, народного духа, который складыва­ется из мертвых, живых и еще нерожденных, из общего естественного пути народа как общины сквозь историю. "Идеократия" же означает подчинение социальной жизни конкретного идеалу, естественному "телосу", вытекающему из культуры, религии и духа нации и государства, остаю­щегося постоянным, несмотря на политические, идеологические, этнические и даже религиозные катаклизмы. Конечно, и принцип "демотии" и концепция "идеократии" однозначно приводят к "обязательному государству", как к радикальной антитезе западному праву. Но все же Алексеев лично стремится акцентировать более благодатные, положитель­ные черты евразийского государства, а не довольно жесткую социальную онтологию, которая сопряжена с "обязательным государством", и которая так наглядно воплотилась в советском строе.

Такое стремление несколько дистанцироваться от радикальной модели "обязательного государства" проявлена у Алексеева в социально-юридическом осмыслении традиционного для рус­ской историософии противопоставления иосифлян, сторонников Иосифа Волоцкого, епископа Волоколамского, и заволжцев, последователей исихаста Нила Сорского. Иосиф Волоцкий, почи­таемый русский святой, был одним из первых русских теоретиков "тяглового государства". Он рассматривал все социальные и даже духовные проявления личности как служение национально-религиозному Целому, Православному Царству, Святой Руси. Позже линию Волоцкого продол­жил Иван Пересветов, главный теоретик опричнины, и сам Иван Грозный, знаковая фигура Мос­ковской Руси, - этого яркого исторического примера "обязательного государства". Совершенно справедливо различает Алексеев эту же линию в пафосе ранних старообрядцев, а в наше время в большевизме и ленинизме. Алексеев признает, что "иосифлянство" - явление глубоко евразийское, симптоматичное, крайне существенное для понимания альтернативной Западу социально-юриди­ческой модели. Но при этом Алексеев склонен рассматривать такой тип не как центральную ось, но как один из возможных полюсов евразийской социальной организации, как Грозный Полюс, как ограничительный, запретительный, подавляющий, террористический режим абсолютизиро­ванного общественного служения. Кстати, среди современников Алексеева такую иосифлянскую мо­дель защищали национал-большевики и сменовеховцы.

Но, признавая преимущества иосифлянства перед либерализмом, Николай Алексеев все же тя­готеет к иной версии социального устройства, которую он возводит к линии заволжских старцев, к Нилу Сорскому, его ученику Вассиану Патрикееву, князю Курбскому. Это Милосердный Полюс евразийской модели, высвобождающий для духовного, созерцательного делания по ту сторону социально-тяглового служения, особое культурно- духовное пространство, призванное компенсировать эксцессы социализации и тоталитаризма, облагородить и утончить пафос "обяза­тельного государства". И эта линия, безусловно, также является глубоко укорененной в русской национальной стихии, которая наряду с этикой службы и подвижничества прекрасно знает этику светлого умозрения, фаворского созерцания светового преображения плоти в дух. Линия заволж­ских старцев, ее проекция в политику, в некое тайное общество, на которое намекает Алексеев и которое, по его словам, стоит за самим явлением евразийства, дает теорию полноценного месси­анского государства, идеальной России-Евразии, Третьей Руси, которая кладет в основу "обяза­тельное государство" иосифлян, но сублимирует его до исихастско-монастырского умного созер­цания. «Монастырь наш - Россия», — говорил по сходному поводу Н. В. Гоголь.

Причем этот Милосердный Полюс отнюдь не является, строго говоря, уступкой правовому принципу. Просто представление о базовой личности, являющейся инобытием общественного единства, возвышается до мистически-церковного, созерцательно-монашеского уровня. Никаких прав у личности так и не возникает, но помимо тягловой социально-политической, трудовой обя­занности, возникает благодатная, компенсирующая, световая, - но тоже обязанность, - обязанность личностного, исихастского соучастия.

Мистика русской истории подтверждает правоту Алексеева. Нил Сорский был канонизиро­ван и причтен к лику святых, так же как и его оппонент Иосиф Волоцкий. Но почитание Нила Сорского было довольно локальным, тогда как Иосиф Волоцкий пользовался славой общенацио­нального святого, любимого и широко почитааемого всем народом. Точно так же и в политических моделях евразийского государства — иосифлянская, Грозная, Московская, опричниково-большевистская линия была общераспространенной, как своего рода "экзотеризм". Тогда как Милосердная линия заволжских старцев была внятна элите — старцам Оптиной Пустыни, монашеству, тонким пророкам России (таким, как Достоевский или Блок), нашим мистикам и духовидцам.

Византизм

Крайне интересна типология двух альтернативных социальных моделей, предложенная Алек­сеевым в статье «Идея "земного града" в христианском вероучении», соотносящая юридические формы с религиозно-конфессиональными установками. Алексеев точно указывает на тот важ­нейший факт, что ветхозаветное общество было прообразом современных либерал-демократических режимов, так как оно не знало теории "органического государства", основыва­лось на исключительно теократических принципах и всячески релятивизировало (а некоторых случаях и демонизировало) значение царской власти. Элементы этой "теократической демокра­тии" Алексеев прослеживает через всю историю западной юриспруденции, вплоть до современ­ных теорий "правового государства". Это очень важный элемент — отождествление иудейской традиции с западным духом, с западной фермой. То же самое (хотя в другом контексте) утвер­ждал Рене Генон, причислявший иудаизм к духовным традициям Запада. В дальнейшем, уже в христианском обществе, та же линия привела к католической модели, к папо-цезаризму и т.д. Высшей и самой законченной формой такого государства-антигосударства ветхозаветного типа Алексеев считает США, страну крайнего Запада, где все социал-либеральные тенденции достигли своей исторической кульминации. И не случайно США являются делом рук протестантских экс­тремистских сект, которые пытались искусственно воссоздать в Новом Свете копию древнеиудейской реальности, к которой традиционно апеллируют все кальвинистские ветви протестан­тизма.

Алексеев совершенно справедливо утверждает, что Восток придерживался иной социальной модели, в которой, напротив, подчеркивались значение монархического принципа, "деспотии". Вместо "общественного договора" под надзором теократии — "холистское государство" под гла­венством Царя-Отца, по своей органичности напоминающее трудовую семью или даже единый организм. Можно сопоставить теократический принцип с доминацией рассудка, головы. Монар­хический принцип — с доминацией сердца - центра существа.

Русь изначально строилась как государство восточного типа, противоположного иудаистической модели. Еще раньше такая радикально неиудейская форма сложилась в Византийской Импе­рии, которая была воплощением христианской традиции, распознанной в восточном ("евразийском") ключе. Православие и его политике социальная доктрина — это евразийское христианст­во. Но в отличие от нехристианских монархий Востока, православный василевс не обожествляет­ся в полном смысле этого слова. Его функции и даже священство его общественного, холистского служения подчиняются световым принципам Церкви не персонифицировано, как в католичестве, но мистически, провиденциально, эсхатологически. Грубо такая модель называется "цезаре-папизмом". Но здесь не просто перевернуты пропорции относительно папо-цезаризма западного христианства. Здесь качество обеих функций совершенно иное, формы властвования сконфигури­рованы отлично от соответствующих институтов Запада. Византизм, на самом деле, в чем-то со­звучен гибеллинской идее в ее наиболее возвышенной версии. Царство понимается как религиоз­ное служение, как аспект Церковного домостроительства, как эсхатологиче­ская и сотериологическая функция. Император не отбирает у Патриарха (Папы) религиозные пол­номочия, но сакрализует в полной мере свою светскую власть, делая ее более чем светской, пре­ображающей службой. Духовный же владыка помещается еще выше в духовном смысле, но в светском, напротив, его полномочия сокращаются, освобождая энергии для чисто религиозно-созерцательного, мистического, евхаристического служения. Таким образом, византийская мо­дель не просто восточная деспотия (хотя в худшем случае она скатывается именно к ней), но иде­альный сбалансированный строй, с оптимальными пропорциями между "тягловым принципом" холистского Государства, государства как идеи, как онтологической нерасчленимой сущности, как принципа, как сакральной Империи, духовным деланием религиозного домостроительства спасения.

Но даже если этот гармоничный, провиденциальный баланс между двумя типами власти теря­ется (а именно такой баланс Рене Генон считал отличительным признаком подлинно традицион­ного, совершенного общества), византизм обречен на нисхождение в восточную модель деспотии, а отнюдь не в "правовое государство", в которое вырождается ветхозаветная или католическая социальные формы.

Проект Евразийского Государства

Каковы основные выводы из трудов Алексеева? Что предлагает он взамен критикуемых юри­дических, правовых систем?

Во-первых, и это важнее всего, Алексеев однозначно утверждает, что право в России должно строиться на принципах и предпосылках, альтернативных западно-либеральным юридическим теориям. Не право важно, но правда, Государство Правды. Гарантийное, "обязательное" Государ­ство, имеющее дело с личностями, но не с индивидуумами, с проекциями единого, а не атомар­ными учредителями произвольного и необязательного коллективного предприятия. Следовательно, национальная юриспруденция должна резко и жестко отказаться от копирования правовых теорий Запада, подвергнуть их детальному, скрупулезному историко-геополитическому и кри­тическому анализу, перенимая лишь то, что не противоречит принципам "тяглового государства" и может быть использовано в ограниченно-инструментальных целях.

Во-вторых, идеальным типом Евразийского Государства будет полноценная византийская мо­дель, сочетающая грозный принцип иосифлянского тотального служения, общенародного, общегосударственного домостроительства, с милосердным принципом заволжского созерцания, исихастского преображения, возвышающего общинное делание до уров­ня Умного Делания.

В-третьих, Евразийское Государство должно последовательно идти к универсализации своего типа, вбирая в себя иные культуры и этносы, обогащая их светом спасительной миссии и обога­щаясь само уникальностью многообразия культурных форм. В конечном счете, сама Евразия должна быть осознана и рассмотрена как единое Целое, как нерасчленимая общность, как пла­стическая протореальность историко-географической (пространственно-временной) судьбы. Но это Целое проявляется через учреждаемые им самим "персоны", национальные личности, кото­рым доверена тягловая миссия — свести континентальную мозаику к единой картине, расшифро­вать ландшафты и этнические ансамбли как фрагменты единого законченного текста, прочтение которого доверено поколениям эсхатологической эры, населению Великой Евразийской Империи Конца, создание и укрепление которой является высшей миссией и последним избранничеством народа, русского народа-богоносца.

Лекция 13

Философская картина мира

 





Рекомендуемые страницы:


Читайте также:

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-17; Просмотров: 740; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2020 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.014 с.) Главная | Обратная связь