Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии 


Разные неискусства в искусстве




 

В искусстве хореографическом неизбежно присутствующим неискусством является тело артиста - его «инструмент», при посредстве которого он создает произведение, состоящее из движений этого тела. Тело не есть искусство, но все в балете от него неотделимо, и оно само по себе может быть более или менее гармоничным, стройным, впечатляющим явлением природы, идеальное тело - не танец, но обладатель уродливо­го тела едва ли может быть артистом балета.

Если в балете тело привлекает к себе внимание как при­родное явление, то это значит, что недостаточно впечатляет искусство; если же впечатляет оно, то само тело приобретает как бы новый смысл - структура его движений делается мно­гозначной, через ассоциации вызывающей субъективные обоб­щения.

В искусствах изобразительных и словесных обязательное и постоянное присутствие неискусства в каждом произведении яснее, чем в музыке и танце; яснее бывает и присутствие ис­кусства. Г.Д.Гачев замечает: «Все единичные мысли, пережива­ния и настроения подаются в лирике в ореоле абсолюта, в превосходной степени («никогда не было так хорошо», - говорит проживший 37 лет Маяковский, выйдя один раз на улицу)» (62, стр.194). Ореол, создаваемый поэтом, - искусство; то, что в ореоле - не искусство.

Все в искусстве, относящееся к неискусству (даже, напри­мер, - к технике данного рода искусства), может быть опре­делено, описано, объяснено; все, относящееся к искусству, -.ощутимо, видимо, слышимо, впечатляюще, но ни описано, ни измерено быть не может, хотя искусство может присутство­вать в каждом атоме структуры целого произведения.

В портрете, скажем, не только лицо портретируемого, но и каждая морщинка на нем, каждый отблеск света сами по себе неискусство, присутствующее в искусстве и ему необхо­димое.

Так же в пейзаже, жанре, натюрморте. В словесных искус­ствах не только описываемые события, картины природы, переживания - неискусство, но и само слово - его общий для всех смысл - неискусство.

Знаковая система каждого рода искусства - «материал», определяющий этот род (слово, звук, цвет, движение, действие и т.д.), -- это тот «перевал», на котором совершается превра­щение неискусства в искусство.

Все эти «материалы» сами по себе, в их природном состо­янии - неискусство. Поэтому они и материал. Но, вступая в определенные структурные отношения, знаки этого «материа­ла» в контексте с другими знаками той же системы делаются элементами искусства. Так, слово, став метафорой, становится элементом художественной литературы, словесного искусства.

Слово может звучать, и словесное искусство проникает в музыку; слово может изображать, и художественная литерату­ра воспроизводит зримое; изобразительное искусство в орна­менте имеет дело с временем, а изобразительная музыка вос­производит явления пространственные. На связь литературы с музыкой указывает Т.Манн: «Время одна из необходимых стихий рассказа, так же как оно является одной из стихий жизни, ведь жизнь неразрывно связана с временем и с телами в пространстве. И оно также стихия музыки, которая отмеря­ет его, делит, делает быстролетным, драгоценным и тем са­мым роднит музыку с рассказом» (173, т.4, стр.278).

Говоря о романе Фолкнера «Шум и ярость», Г.Злобин ка­сается и новых взаимоотношений человека со временем: «Структура романа отражает стоическую тяжбу со временем, которую вел Фолкнер на всех, так сказать, уровнях - фило­софском, историческом, языковом.

Категория времени вообще неразрывно связана с природой художественного творчества. Нет, пожалуй, ни одного крупно­го писателя, который не пытался бы «остановить мгновение», уловить в преходящем что-то неподвластное времени, и Фолк­нер не составляет исключение <...>. Двадцатый век особенно обострил чувство времени и распространил даже среди боль­ших талантов представление о человеческом существовании как об «утраченном времени», нашедшее наглядное выражение в цикле романов Пруста» (105, стр.124).

Всеобщая, универсальная, взаимосвязь явлений действи­тельности выступает в сложной картине проникновения в ис­кусство и постоянного присутствия в нем, в каждом конкрет­ном его произведении, неискусства. Но общее для всех ис­кусств может быть сформулировано так: начиная от идеи, задания, темы, предмета изображения, сюжета и до средств воплощения («материала», знаковой системы, языка) включи­тельно - все в произведении искусства пронизано неискусст-вом и, так сказать, держится на неискусстве, но, с другой стороны, все это неискусство может быть, а иногда и бывает, пропитано, пронизано и одухотворено искусством.



Поэтому, как писал Н.В.Гоголь, «немногие знают, на ка­кие сильные мысли и глубокие явления может навести незна­чительный сюжет» (7, стр.47). Об этом же пишет и Рильке: «Сюжет у Родена никогда не привязан к художественному предмету, как животное к дереву. Он живет неподалеку от предмета, он живет им и при нем, словно хранитель коллек­ции. Позвав его, узнаешь кое-что; если сумеешь, однако, обойтись без него - один, без помех, узнаешь еще больше» (228, стр.115). Ту же мысль иначе формулирует Г.Гачев: <«...> там, где писатель на поверхностный взгляд исходит из обоб­щения факта, <...> на самом деле исторический факт выступает в роли лишь повода, и ему предшествует непосредственное ощущение сущностного потока жизни» (61, стр.73). Э.Фроман-тен определяет это же так: «Искусство живописи есть, в сущ­ности, искусство выражать невидимое посредством видимого» (298, стр.15).

Так в искусстве трансформируется и конкретизируется та общая исходная потребность, удовлетворению которой оно служит. А именно: искусство как таковое занято только и исключительно качеством воспроизведения, или еще точнее -качеством обозначения, качеством информации. Но коль скоро качеством всегда обладает что-то - это «что-то» есть неискус­ство в искусстве. Присутствие искусства сказывается на нем прежде всего в том, что оно - неискусство - выступает чем-то непосредственно связанным с бескорыстным познанием и в той же мере теряет какой бы то ни было утилитарный смысл.

Неискусство необходимо в искусстве для того, чтобы быть осуществленным в том наиболее совершенном качестве, в ко­тором оно убеждает в категорической очевидной истинности. Таковы в принципе: изображения предмета - в живописи, графике, скульптуре; некоторая история - в эпосе, в прозе; некоторые переживания - в лирике; наполнения времени - в музыке; полнота пространства - в архитектуре; движения че­ловеческого тела - в хореографии; поведение человека - в актерском искусстве.

Возникает ситуация на первый взгляд парадоксальная: ху­дожник создает произведения искусства, занимаясь как будто бы даже неискусством, добиваясь в нем наивысшего качества.

С.Моэм так это определил: «Как ни странно, - я не могу объяснить это явление, но, видимо, оно в природе вещей, -художник достигает нужного результата лишь тогда, когда не добивается этого <...>. Пчела делает воск для собственных нужд и понятия не имеет, что человек найдет для него много различных применений» (192, стр.222-223). «Большая часть знаменитых портретов, - пишет тот же автор, - была написа­ла потому, что живописцам за них платили. А когда работа начата, она так захватывает художника - и живописца и пи­сателя, - что он уже думает только о том, как бы выполнить ее возможно лучше» (192, стр. 133).

«Нужда в деньгах» побудила И.А.Бунина написать рассказ «Баллада», как и многие другие, любимые им (см.: 41, т.9, стр.371-372).

И.Э.Грабарь пишет о В.А.Серове: «Ставши первым порт­ретистом России, он был завален заказами, и наряду с наме­ренно будничными портретами писал немало парадных и об­становочных. Одного только он не делал никогда - не отно­сился к ним как к скучной «заказной работе», делаемой толь­ко для того, чтобы ее сбыть поскорее. Шутя, он любил гово­рить, что не умеет писать «не на заказ». Как известно, так же относился к «заказам» и П.И.Чайковский, любивший пи­сать «на заказ» и ссылавшийся обыкновенно на Моцарта, написавшего большинство своих пьес по заказу» (77, стр.134).

А.Блок выписал в дневник слова Родена: «Гениальности можно достигнуть не мгновенными вспышками и преувеличен­ной чувствительностью, а упорным проникновением и любо­вью к натуре. Таковы были средневековые строители» (31 стр.219).

Этого же требовал Э.Хемингуэй: «Сначала надо изучить то, о чем пишешь, потом надо научиться писать. На то и другое уходит вся жизнь», - говорил он (299, т.1, стр.24).

Характерное для искусства стремление к бесконечному со­вершенствованию качества начинается с исключительного внимания к некоторому реальному явлению неискусства - к необходимости, непреложности, достоверности его существова­ния. Такое внимание ведет к уяснению структурности данного явления и к моделированию его структуры как таковой -связей, ей присущих и освобожденных от случайного, лишне­го. Тут проступает родственность искусства и науки в их единой познавательной сущности. Г.В.Плеханов писал: «Фло­бер считал своей обязанностью относиться к изображаемой им общественной среде так же объективно, как естествоиспыта­тель относится к природе. «Надо обращаться с людьми, как с мастодонтами или крокодилами, - говорил он. - Разве можно горячиться из-за рогов одних и из-за челюстей других? Пока­зывайте их, делайте из них чучела, кладите их в банки со спиртом, - вот и все» (219, стр.183). Но внимание художника к натуре не есть подчинение ей; оно больше похоже на гос­подство: в нем смелость и сила проникновения непосредствен­но к сущности явления. Ст.Цвейг утверждает: «Бальзак всегда особенно величествен, когда он стоит над своим временем, когда он не простирается ниц перед своей эпохой и создает вещи, имеющие абсолютное значение. Действие «Кузины Бет-ты» и «Кузена Понса» лишь случайно разыгрывается в Пари­же и лишь случайно - в первой половине девятнадцатого столетия. Его можно было бы перенести в Англию, в Герма­нию, во Францию и в Америку наших дней, в любую страну, в любое время, ибо здесь описаны страсти стихийные» (303, стр. 443-444).

Модель, создаваемая искусством, служит удовлетворению потребности качества познания, когда она одновременно и многозначна и жизненно достоверна своей неповторимой еди­ничностью. Пределов совершенства в том и в другом нет, а в единстве они выступают как целостность, композиционная уравновешенность частей и ритм противоречий, пульсирующих во всех звеньях структуры от целого до самой малой его части. Из этих признаков художественности главным, решаю­щим и увенчивающим все другие является единство, целост­ность. В нем - искомая категорическая достоверность и сви­детельство возможности полного примирения противоречий, питающих ритм. И.П.Павлов писал: «Жизнь отчетливо указывает на две категории людей: художников и мыслителей. Между ними резкая разница. Одни - художники - во всех их родах: писа­телей, музыкантов, живописцев и т.д - захватывают действи­тельность целиком, сплошь, сполна, живую действительность, без всякого дробления, без всякого разъединения. Другие - мыслители - именно дробят ее и тем как бы умерщвляют ее, делая из нее какой-то временный скелет и затем только по­степенно как бы снова собирают ее части и стараются их, таким образом, оживить, что вполне им все-таки не удается» (204, стр.459). У первых можно видеть предпочтительный ин­терес к «качеству», у вторых - к «количеству» в познании. Без интуиции не обходятся, конечно, ни те, ни другие.

Смысл завершенности

 

Целостность, композиция и ритм - понятия, постоянно применяемые во всех родах искусства. Все они касаются раз­ных уровней единства - примирения противоречий, - хотя это их значение легко ускользает от внимания.

«С целостностью мира, с его единством человек имеет де­ло всегда и на каждом шагу, знает он о том или нет», -пишет Т.Манн (173, т.5, стр.502). И в другом месте: «Произве­дение искусства всегда вынашивается как единое целое, и хотя философия эстетики утверждает, что произведение литератур­ное и музыкальное, в отличие от произведений изобразитель­ного искусства, связано определенной временной последова­тельностью, тем не менее оно тоже стремится к тому, чтобы в каждый данный момент предстать целиком перед читателем или слушателем. В начале уже живут середина и конец, про­шлое пропитывает настоящее, и даже предельная сосредото­ченность на настоящем не мешает заранее заботиться о буду­щем» (173, т.9, стр.354-355).

М.М.Бахтин объясняет это так: «Автор не только видит и знает все то, что видит и знает каждый герой в отдельности и все герои вместе, но и больше их, причем он видит и знает нечто такое, что им принципиально недоступно, и в этом всегда определенном и устойчивом избытке видения и знания автора по отношению к каждому герою и находятся все мо-

менты завершения целого - как героев, так и совместного события их жизни, то есть целого произведения» (23, стр.14).

«Целостность», казалось бы, относится к произведению во всем его объеме, поскольку оно завершено, закончено. Но что значит «закончено» и что именно «завершено»? - Во всех случаях завершено некоторое многообразие - закончены раз­ные тенденции и направления развития, они не оборваны, не прерваны чем-то внешним по отношению к ним, а доведены до логического конца и в этом завершении образуют единое целое, объединяющее разные, возможности, тенденции, на­правления.

В понятие целостности включена последовательность про­цесса восприятия: многообразие ассоциаций, возникающих по ходу восприятия, завершается новой обобщающей ассоциацией - некоторым как бы «прозрением». Увидев или услышав все, посмотрев или послушав в последовательном порядке многое и разное, связав это многое с еще большим множеством в своем личном опыте, воспринимающий вдруг видит, что все с ним происшедшее сводится к одному, и это единое непосред­ственно созерцаемо, потому - достоверно, хотя и не поддается точному словесному определению. Так же, в сущности, досто­верно, например, всякое движение, хотя оно - единство про­тивоположностей ...

Но единство произведения искусства в разных его родах и в разных случаях выступает по-разному. Оно бывает обнаже­но более или менее и отнюдь не всегда лежит на поверхнос­ти. «Круг, Шар, - пишет Г.Д.Гачев, - как издревле уже отме­чалось человеческой мыслью, есть самая совершенная фигура, ибо она закончена, замкнута, довлеет себе и ни в чем не нуждается. А какие зрительные ассоциации вызывают у нас художественное произведение и научная мысль? Я скажу о себе (но этот образ, конечно, не мною рожден, а внедрен в меня традицией), что вижу научную мысль как однонаправ­ленную прямую линию, исходящую из точки и уходящую в бесконечность, а художественную мысль, произведение как округлость (шар, круг, кольцо) - словом, нечто единое, цель­ное, законченное». Далее Г.Д.Гачев ссылается на П.Н.Медведе­ва и цитирует его: «Возможен прием недосказанности. Но эта внешняя незаконченность еще сильнее оттеняет глубинную тематическую законченность. Завершение нельзя путать с окончанием» (62, стр.59-60).

Суждения Рильке уточняют эту мысль: <«...> художествен­ному целому не обязательно совпадать с обычной веществен­ной цельностью, <...> независимо от нее, в самой картине возникают новые единства, сочетания, отношения, равновесия <...>. Художник волен превратить много вещей в одну и сотворить мир из малейшей частицы какой-нибудь вещи <...>. Рука, ле­жащая на плече или на бедре другого, не принадлежит более исходному телу: из нее и из предмета, который она трогает или хватает, возникает новая вещь, еще одна вещь, безымян­ная, никому не принадлежащая, и теперь все дело в ней, в этой вещи с ее определенными границами» (228, стр.106-107).

Понятие «границы» здесь весьма существенно. Она отделя­ет то, что не есть искусство или в чем преобладает неискус­ство, от того, что есть искусство или в чем оно должно пре­обладать. Граница по назначению своему указывает на преоб­ладание. Рама картины может быть, и часто бывает, произве­дением прикладного искусства, но, поскольку она - только рама, в ней преобладает неискусство, и она - граница между неискусством вне ее и искусством внутри ее.

Ю.М.Лотман пишет: «Рама картины, рампа в театре, на­чало и конец литературного или музыкального произведения, поверхности, ограничивающие скульптуру или архитектурное сооружение от художественно выключенного из него про­странства, - все это различные формы общей закономерности искусства: произведение искусства представляет собой конеч­ную модель бесконечного мира. Уже потому, что произведе­ние искусства в принципе является отображением бесконечного в конечном, целого - в эпизоде, оно не может строиться как копирование объекта в присущих ему формах. Оно есть ото­бражение одной реальности в другую, то есть всегда перевод» (164, стр.256). И далее: «В художественном произведении ход событий останавливается в тот момент, когда обрывается повествование. Дальше уже ничего не происходит, и подразу­мевается, что герой, который к этому моменту жив, уже во­обще не умрет, тот, кто добился любви, уже ее не потеряет, победивший не будет в дальнейшем побежден, ибо всякое дальнейшее действие исключается.

Этим раскрывается двойная природа художественной моде­ли: отображая отдельное событие, она одновременно отобра­жает и всю картину мира, рассказывая о трагической судьбе героини - повествует о трагичности мира в целом. Поэтому для нас так значим хороший или плохой конец: он свидетель­ствует не только о завершении того или иного сюжета, но и о конструкции мира в целом» (164, стр.264).

Э.Фромантен пишет о живописи: «Тот, кто говорит о ка­ком-нибудь одном уголке северной страны с водою, лесами, морскими горизонтами, тем самым говорит о вселенной в миниатюре» (298, стр.120).

Р.Гамзатов делает широкие обобщения: «В одной капле дождя спит потоп. Разница между великим человеком и нич­тожным в том, что ничтожество умеет видеть только большие предметы и явления, не замечая ничего у себя под носом, а великий человек умеет видеть и большое в малом и даже в самом малом умеет найти и показать людям самое большое» (58, стр.68).

Я думаю, что целостность - единство - художественного произведения, как примирение всех составляющих его и вхо­дящих в его состав противоречий, есть, по сути своей, то самое, что Аристотель назвал катарсисом. Впрочем, может быть, точнее катарсис есть эмоциональная реакция, свидетель-ствущая о воспринятой целостности.

Противоречив катарсис, противоречива и рамка, ограничи­вающая единство целого. Можно «выделить в сюжете (и шире во всяком повествовании), - пишет Ю.М.Лотман, - два аспек­та. Один из них, при котором текст моделирует весь универ­сум, .можно назвать мифологическим, второй, отображающий какой-либо эпизод действительности, - фабульным»; «Мифоло­гический аспект текста связан в первую очередь с рамкой, в то время как фабульный стремится к ее разрушению. Совре­менный художественный текст строится, как правило, на кон­фликте между этими тенденциями, на структурном напряжении между ними» (164, стр.258 и 259).

Несколько по-другому то же утверждает и Г.Д.Гачев: <«...> не категория прекрасного, как для античности, а возвышенного является для нового времени специфической эстетической кате­горией. Единство поэтому достигается не как закругленность, согласованность образа, не в сведении концов с концами, не по краям, не в развязке, а в зерне, в исходном пункте - как единство художественной проблемы, внутреннего противоре­чия. Единство и цельность «Дон-Кихота» не в том, что в его двух томах ровно столько художественного материала, сколь­ко нужно: там могло быть и меньше и больше вставных но­велл, эпизодов, а в единстве противоречия, художественной проблемы, ситуации, через которую просматривается жизнь: Дон-Кихота - Санчо Панса, иллюзорность и действительность и действительность иллюзии. То же можно сказать и о двух частях «Фауста» (61, стр.120).

Близки к этим утверждениям и соображения Г.Вельфлина: «Подлинная неясность всегда нехудожественна. Но - как это ни парадоксально - существует также ясность неясного. Искусство остается искусством и в тех случаях, когда отказыва­ется от идеала полной предметной ясности. XVI в. открыл красоту в темноте, поглощающей формы. Стиль, передающий движение, импрессионизм, с самого начала «установлен» на некоторую неясность» (46, стр.232). На этом основании Вель-флин вводит в число «основных понятий истории искусств» альтернативную пару: «ясность» и «неясность». Другая подоб­ная пара понятий: «замкнутая и открытая форма» в живопи­си, пластике и архитектуре - тоже непосредственно касается проблемы «рамки» в произведении искусства (см.: 46, стр.145-181). Композиция произведения - это то же единство, но рас­сматриваемое преимущественно не как итог восприятия всей его структуры, а как соотношение немногих основных его частей, из которых оно состоит или может состоять. Компо­зиция - это как бы стратегия, подготавливающая катарсис -основные этапы маршрута, обеспечивающего его достижение. Но каждая часть композиции - это в принципе не только этап пути, но и автономная художественная величина со своей целостностью, своим катарсисом и своим маршрутом к нему. Композиция устанавливает состав частей, образующих целое, и их места, а потом - каждую часть как целостное единство в соответствии с ее местом. Каждая часть имеет свою компо­зицию, и так - на каждом уровне, до мельчайших звеньев структуры произведения искусства любого рода и вида.

На уровне этих мельчайших звеньев - элементов материа­ла, знаковой системы - единство противоположностей высту­пает как ритм. (По Гачеву: «Единство, если взять его стати­чески, в пространстве, есть порядок, мера, космос. Если же взять его во времени, как процесс, то оно есть гармоническое движение - ритм» (61, стр.39)).

Очевидность ритма в искусствах временных (музыке, танце, актерском искусстве) и применимость его в пространственных (живописи, архитектуре и особенно ясно - в орнаменте) гово­рит о его единой природе во всех родах искусства.

Ритм свидетельствует, если можно так выразиться, о дос­тигнутом «соглашении с природой». Равнодушие природы к человеку, ее власть над ним воспринимаются в безличном, монотонном повторе течения времени и распространения про­странства. Делимость времени, плоскости или объема на рав­ные и равнозначные части эту власть выражает. Во времен­ных искусствах ее называют «счетом», «тактом», «метром»; в пространственных - названия для нее, кажется, нет. Нечто близкое обозначает, может быть, понятие симметрии. Искусст­во принимает это деление, не нарушает данных природой

законов; но, как будто бы подчиняясь полученной «сетке» деления, оно наполняет ее такими значениями, что сама эта сетка превращается из принуждающего господина в исполни­тельного слугу. Искусство (художник) успевает в отпущенные ему природой секунды времени и сантиметры или кубометры пространства выполнить то, что в эти объемы, казалось бы, не вмещается, не может вместиться, что по значению своему выходит далеко за их пределы.

Если однообразную повторяемость - метр, счет, такт, симметрию - назвать «порядком», то ритм есть беспорядок в порядке, или упорядоченный беспорядок. Ритм требует бес­прерывного порядка, чтобы демонстрировать свою власть и возможность по произволу беспрерывно нарушать его. Метр, счет, такт, повторяемость порядка в произведении искусства -это неискусство; ритм - элемент искусства и признак его при­сутствия. Дела утилитарные нередко диктуют темпы и разме­ры - разные дела требуют различных скоростей; дела эти диктуют и членение используемого пространства. Искусство подчиняется такому диктату, поскольку в нем всегда присут­ствует неискусство. Но, подчиняясь, оно в то же время и на­рушает его: сверх программы, «контрабандой», оно выполняет большее и служит удовлетворению потребности бескорыстной.

Такое понимание ритма представляется мне близким к мысли И. Стравинского: «Необходимость ограничения, добро­вольно принятой выдержки берет свое начало в глубинах самой нашей природы и относится не только к области ис­кусства, но и ко всем сознательным проявлениям человеческой деятельности. Это потребность порядка, без которого ничего не может быть создано и с исчезновением которого все рас­падается на части. А всякий порядок требует принуждения. Только напрасно было бы видеть в этом помеху свободе. Напротив, сдержанность, ограничение способствуют расцвету этой свободы и только не дают ей перерождаться в откровен­ную распущенность. Точно так же, заимствуя уже готовую, освященную форму, художник-творец нисколько этим не стес­нен в проявлении своей индивидуальности. Скажу больше: индивидуальность ярче выделяется и приобретает большую рельефность, когда ей приходится творить в условиях и резко очерченных границах» (269, стр.194).

По Ю.М. Лотману, «всякая упорядоченность художественно активна, если она проведена не до конца и оставляет опреде­ленный резерв неупорядоченности» (164, стр.140). А Л.С. Вы­готский в главе, посвященной катарсису, утверждает и под­черкивает: <«...> от басни и до трагедии закон эстетической реакции один: она заключает в себе аффект, развивающийся в двух противоположных направлениях, который в завершитель­ной точке, как бы в коротком замыкании, находит свое унич­тожение» (56, стр.272). Это «замыкание», я полагаю, начина­ется с ритма и достигает максимальной силы в завершающем восприятии единства композиции и произведения в целом.

Ритмы разнообразны, как и значения, заполняющие и пе­реполняющие сетку членения времени или пространства. Но само появление ритма есть первый признак, намек, говорящий о приближении искусства. Ритм всегда связан с некоторой легкостью, с независимостью причуды, с бездумной вольно­стью и смелостью. Все это появляется мгновениями в бытовых танцах, в народной песне, в пляске, в узоре, это же можно видеть в старинных постройках и предметах быта. И это не­возможно в работе автомата, как бы ни была усложнена его работа.

Сочетание повторяемости с неповторимостью в произведе­ниях искусства выступает, разумеется, в самых разнообразных пропорциях и соотношениях того и другого. Иногда почти господствует повторяемость (ампир), иногда - неповторимость (барокко), но присутствие того и другого необходимо - оно служит удовлетворению потребности в восприятии единства общего и частного, свидетельствующем о достоверности по­знания.

Л.Н. Толстой называл его «сцеплением»: «Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания мыслей, сцепленных между собою, для выражения себя, но каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна из того сцепления, в котором она находится» (278, стр.155).

Рильке в письме о Сезанне выразил это единство иначе: «Кажется, что каждая точка картины знает обо всех осталь­ных» (228, стр.236).

Живописец и педагог П.И. Чистяков называл себя «посред­ником между учеником и натурой», пренебрежение к натуре он считал величайшим грехом. Ученикам говорил: «Когда рисуешь ухо, смотри в пятку. Все сразу надо видеть. Всю натуру. И чтобы, когда рисуешь нос, представлял себе заты­лок. И чтобы зритель его видел, этот отсутствующий заты­лок» (цит. по 135, стр.35).

В самой общей форме мысль о единстве общего и частно­го выражена кратко Гегелем: «В художественном произведении нет ничего такого, что не имело бы существенного отношения к содержанию и не выражало бы его» (64, т.1, стр.103).





Рекомендуемые страницы:


Читайте также:



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-10; Просмотров: 395; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2021 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.024 с.) Главная | Обратная связь