Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии 


Абсолютизация относительного




В науке и искусстве конкретизируются идеальные потреб­ности, когда они достигают значительной силы и когда их носитель располагает реальными возможностями тем или дру­гим заниматься. Продуктивность его деятельности определяет­ся этими двумя факторами, силой потребности и его возмож­ностями, а в число последних входят и объективные условия и его субъективные природные данные. Эта сложная зависи­мость скрывает решающую роль потребности. Человек, обла­дающий исключительными субъективными данными и находя­щийся в самых благоприятных внешних обстоятельствах, может в науке и в искусстве, даже при небольшой потребности, достичь большего, чем тот, чья потребность сильнее, но воз­можности значительно меньше.

И все же можно утверждать решающую роль потребнос­тей. Идеальная потребность надлежащей силы, подкрепленная «антипотребностью» - волей, преодолевает самые трудные препятствия и использует самые скудные возможности, а по­требность слабая не использует возможности самые широкие и не преодолевает преград легких. Из истории науки и искусст­ва известно множество тому примеров. Тут уместно вспом­нить, что живое - грибы и корни деревьев - пробивают даже асфальт.

Сила господствующей потребности определяется решитель­ностью отрицания существующей общей нормы ее удовлетво­рения и преодолением препятствий на пути к новому, повы­шенному ее удовлетворению. Поэтому развитие в науке и искусстве начинают именно те, чья потребность не позволяет мириться с достигнутым и побуждает преодолевать препят­ствия. Часто это бывают «аутсайдеры» - люди, идущие не проторенными путями, а минуя их, и повинующиеся потреб­ностям - вопреки среде, воспитанию, школе, чуждые традици­онным представлениям.

Чешский ученый М. Керам пишет: «Недоверие «специалис­та» к удачливому аутсайдеру - это недоверие мещанина к гению. Человек, идущий по колее обеспеченного образа жиз­ни, презирает того, кто бредет по ненадежным зонам, кто «поставил на ничто». Далее М. Керам приводит перечень имен: «Отто фон Герике, величайший немецкий физик XVII века -юрист, Дени Папен - медик; В. Франклин не получил ни гим­назического, ни университетского образования - великий ученый. Гальвани, открывший электричество, - медик; М. Фарадей -сын кузнеца и начал переплетчиком; Юлиус Роберт Майер, от­крывший закон сохранения энергии, - врач, Гельмгольц опуб­ликовал работу на ту же тему 26-ти лет - врач». М. Керам заключает: «Этот список бесконечен. Если убрать этих людей и их творения из истории науки, ее здание обрушится. И тем не менее каждого из них преследовали насмешки и издева­тельства» (123, стр.63-64).

Но наука и искусство вовсе не являются единственными сферами, в которых проявляются и реализуются идеальные потребности человека. У большинства людей они занимают подчиненное положение и удовлетворяются, следовательно, средней общественной нормой, а потому остаются незаметны­ми. Они выходят на первый план и приобретают актуальность при нарушениях этой нормы. Тут обнаруживается и их содержание. Чаще всего оно выступает в сложном комплексе, где идеальное переплетается с социальным и даже биологичес­ким, где сам субъект не определит, что к чему относится, и где в идеальном можно лишь условно (или, скорее, формально­логически) усмотреть категории качества и количества.

Идеальные представления - о содержании той или иной истины или о степени ее достоверности - в качестве господ-ствущих выступают как нормы удовлетворения потребностей социальных, и действительно такими нормами делаются. Пока норма идеальных потребностей не нарушена, люди обычно даже не замечают того, что им дороги определенные идеаль­ные ценности, - что известные идеи, комбинации идей и представлений и связи между ними имеют для них категори­ческую значимость и что такого рода ценности каждому ре­альному человеку совершенно необходимы.

Такие идеи, их комбинации и взаимосвязи должны быть достаточно многозначны, чтобы норма удовлетворения иде­альных потребностей обладала гибкостью и не слишком часто вступала в противоречия с социальными потребностями. По­тому что, как записал в дневнике Л.Н. Толстой, «человек во­обще стремится к жизни духовной, и для достижения целей духовных нужно такое положение, в котором удовлетворение плотских стремлений не противоречит или совпадает с удов­летворением стремлений духовных» (277, т.47, стр.39).



Если норме не достает гибкости, то социальные потребно­сти исправляют ее; но это не мешает ей и в таких случаях заявлять о себе. Поэтому любой, даже самый неблаговидный, поступок человеку бывает нужно оправдать не только в гла­зах и умах других людей, но и в своих собственных какими-либо идеальными основаниями - тем, что того требует исти­на, что «мир так устроен» и т.п. «Когда один человек бывает несправедлив к другому, - пишет Ст. Цвейг, - он из необъяс­нимого побуждения пытается доказать или внушить себе, буд­то пострадавший в какой-то мере поступил дурно или неспра­ведливо; обидчик облегчает свою совесть, если ему удастся приписать обиженному хоть какую-нибудь пустячную вину» (302, стр.133). «Необъяснимое побуждение» - это, я полагаю, и есть идеальная потребность, а точнее - норма ее удовлетво­рения. Таково давление идеальных потребностей на поведение человека, продиктованное преимущественно потребностями социальными и биологическими. Это давление значительно и неизбежно во всем, что касается морали, нравственности, эти­ки, права..Но, оказывая давление и присутствуя чуть ли не в любой сложной потребности человека, потребности эти меньше всего похожи на потребность познания. В качестве господствующей, наиболее распространенной, средней нормы удовлетворения они выступают теперь как знание не искомое, а уже дос­тигнутое - как некая истина, общепринятая и не нуж­дающаяся поэтому в обоснованиях, проверке, доказательствах. Норма эта есть господствующее суеверие, а ее происхождение от идеальных потребностей познания подтверждается тем, что она оценивается как истина, и в качестве таковой может на­ходиться в резком противоречии с потребностями биологичес­кими и социальными и даже побеждать их. Примеров могу­щества суеверий множество.

В самой гибкой и многозначной норме удовлетворения идеальных потребностей существует некоторый наиболее ус­тойчивый центр, некая наиболее прочная сердцевина, обычно не вполне осознаваемая (что и делает норму гибкой), но тща­тельно и ревностно охраняемая при малейшем на нее посяга­тельстве. Мне кажется, что центр этот или «сердцевина» близ­ки к тому, что И.А. Бунин определяет как «то высокое чув­ство, которое вложено в каждую душу и будет жить вовеки, -чувство священнейшей законности возмездия, священнейшей необходимости конечного торжества добра над злом и пре­дельной беспощадности, с которой в свой срок зло карается» (42, стр.232).

Если норма нарушена в этой своей сердцевине, то идеаль­ные потребности, до момента ее восстановления, господствуют и подчиняют себе все другие потребности человека. Тут они и приобретают очевидное и решающее общественное значение, тут обнаруживается и их самодовлеющая ценность в суще­ствовании рода человеческого.

Выше речь уже шла о том, что все начала религиозных войн и социальных революций могут служить этому иллюст­рациями. Война вообще едва ли может быть народной, массо­вой, а значит и победной, если она является борьбой только за общественные интересы, продиктованные социальными по­требностями, если она не защищает категорические, абсолют­ные, идеальные ценности.

Поэтому всевозможные правители и правительства всегда стремятся использовать искусство для пропаганды этих ценно­стей и укрепления веры в их абсолютную достоверность. Ис­кусство действительно абсолютизирует истинность неискусства, в нем содержащегося, поскольку обращается к воспринимавшему непосредственно через ощущения и утверждает нечто общее через единичное.

В.И. Ленин, конспектируя книгу Л. Фейербаха о философии Лейбница, одобрил мысль последнего: «Индивидуальное со­держит в себе как бы в зародыше бесконечное» (148, т.38, стр.380). В искусстве в том и смысл индивидуального, что оно свидетельствует о достоверности и намекает на бесконечное как на истину. «Истина не существовала бы, - утверждает Гегель, - если бы она не становилась видимой и не являлась бы нам <...»> (64, т.1, стр.14).

Но, стремясь утверждать истину как бесконечную досто­верность, искусство в то же время содержит некоторое безраз­личие к каждой данной утверждаемой истине, воплощаемой произведением, поскольку она есть неискусство в искусстве. В этом - двойственность, противоречивость искусства, наиболее ярко выступающее в наивысших его творениях. Двойствен­ность эта отмечалась неоднократно.

Т. Манн пишет: «Если бог все, то он тем самым и дьявол, и ясно, что нельзя приблизиться к божеству, не приблизив­шись к дьяволу; можно даже сказать, что из одного глаза у него глядит небо и любовь, из другого - ад ледяного отри­цания и уничтожающего равнодушия. Но у двух глаз, <...> безразлично дальше или ближе они посажены, один только взор <...> Что это, собственно, за взор, в котором исчезает разлад между столь разными глазами? <...> Это взгляд искусст­ва, абсолютного искусства, одновременно являющийся любо­вью и абсолютным уничтожением или равнодушием и озна­чающий то страшное приближение к божественно-дьявольско­му которое мы зовем «величием» (175, стр.88).

Вл. Немирович-Данченко подходит с другой стороны и проще: «Истинное искусство всегда революционно. Оно толь­ко обладает величайшей хитростью проникать в сердца людей такими путями, которые кажутся, по счастью, недальновидным чиновникам нисколько не нарушающими уложения о наказа­ниях. Но зерно революции кроется во всяком истинном та­ланте» (196, стр.361).

Ю. Олеша: «Шелли говорит, что удивительное свойство греков состоит в том, что они все превращали в красоту -преступление, убийство, неверие, любое дурное свойство или деяние <...>. Тут напрашивается мысль, что искусство, - если художник все превращает в красоту, - где-то в глубине без­нравственно» (203, стр.188-189).

Таким образом, искусство, появляясь в неискусстве, под­вергает последнее сложной переработке - относительное в нем абсолютизируется, но в нем проявляется также и безразличие ко всему относительному, то есть ко всякой норме. Глаза его «взора» говорят разное...

Но «глаза» эти можно увидеть в разном и по-разному. По Гегелю, «искусство каждое свое творение делает тысячеглазым Аргусом, чтобы мы могли видеть в каждой точке этого тво­рения внутреннюю душу и духовность. Оно превращает в глаз не только телесную форму, выражение лица, жесты и манеру держаться, но точно так же поступки и события, модуляции голоса, речи и звука на всем их протяжении и при всех усло­виях их проявления, и в этом познается свободная душа в ее внутренней бесконечности» (64, т.1, стр.163).

Внутренняя противоречивость и многозначность, свой­ственные искусству, делают его оружием столь же противоре­чивым при использовании для пропаганды и абсолютизации каких бы то ни было норм и любой догматики. Искусство низкого уровня не достигает цели, высокое - всегда таит в себе некоторую «крамолу» - вольность, не предусмотренную нормой и противостоящую ей.

Поэтому деспотические режимы, прибегая к помощи искус­ства, либо убивают его, либо подвергаются его разрушитель­ному действию.

Посредственных произведений «ширпотреба» это, впрочем, не касается.

Смех, стыд, благоговение

В идеальных потребностях средней силы и ниже ее на первом месте стоит, вероятно, потребность в качестве позна­ния. Это отражается в часто употребляемых выражениях: «должен же человек во что-нибудь верить», «нельзя ни во что не верить» и т.п. Достоверность чего-то нужна как опора для каких бы то ни было обобщенных суждений. Нужна всем, и, может быть, даже больше тем, кто в количестве усвоенных знаний отличается особым невежеством.

Поэтому искусство существует на всех уровнях развития человеческого общества; поэтому разнообразны нормы удов­летворения потребности в нем, и поэтому оно занимается, между прочим, и тем, что считается существенным на всех ступенях человеческой культуры. Сюда, например, относится

превосходство человека над животными - превосходство чело­веческих социальных потребностей над потребностями живот­ных; далее - превосходство исключительных, «замечательных» людей над всеми прочими, «обыкновенными», а это превос­ходство связано с возможностями - знаниями, пониманием, умениями.

Давно было отмечено, что человек обладает некоторыми элементарными и в то же время универсальными способностя­ми, которые не проявляются у животных и без которых жи­вотные легко обходятся, это - стыд, смех и благоговение. Стыд имеется в виду самый примитивный - в том его содер­жании, в каком он очевидно отсутствует даже у детей, не говоря уже о высших животных - они не нуждаются в одежде и не стесняются окружением себе подобных при отправлении своих биологических нужд.

Стыд и смех - своеобразные эмоции: чувство неловкости -отрицательная эмоция, чувство смешного (юмор) - положи­тельная эмоция. В основе их, следовательно, должны лежать столь же своеобразные потребности, и возникать они должны в зависимости от получаемой информации о ходе и прогнозе их , удовлетворения. Можно предположить, что потребности эти принадлежат к группе идеальных, но касаются самых эле­ментарных истин в специфически человеческой иерархии по­знавательных ценностей.

Смешно биологическое прошлое, когда неоправданно и необоснованно оно проявляется как якобы человеческое на­стоящее - социальное или идеальное, ненужное и преодолен­ное, но несознаваемое таковым, смешно явно нелогичное, но претендующее на логическую убедительность. Все это - раз­ные случаи и разные уровни смешного.

С. Моэм пишет: «Порой закрываешь глаза на истину, доб­ро и красоту, потому что они дают мало пищи чувству смешного. Юморист незамедлительно приметит шарлатана, но не всегда распознает святого. Но если односторонний взгляд на людей - дорогая плата за чувство юмора, зато в нем есть и ценная сторона. Когда смеешься над людьми, на них не сердишься. Юмор учит терпимости, и юморист - когда с улыбкой, а когда и со вздохом - скорее пожмет плечами, чем осудит. Он не читает морали, ему достаточно понять» (192, стр.58-59). Так С. Моэм отмечает в юморе, в смешном, беско­рыстное превосходство понимающего над созерцаемым. По­этому в смехе человека, в том, что именно ему смешно, и в его чувстве юмора вообще в значительной мере проявляются уровень его развития и его умственные способности.

Стыдно проявление человеком его подвластности некото­рым животным биологическим потребностям, проявления эти напоминают о том, что он не только - человек, но и живот­ное. Стыд - следствие потребности охранять свое человеческое достоинство. Эта социальная потребность восходит до идеаль­ных: стыд, начинается с нужды в одежде при других людях и в уединении при удовлетворении некоторых животных по­требностей; но далее стыдно в присутствии уважаемых людей есть, спать, чесаться, переодеваться удовлетворять любые био­логические потребности; и наконец - стыдно в данной обще­ственной среде чего-то не знать, чего-то бояться, во что-то не верить - не обладать известным уровнем потребностей и зна­ний.

В смехе и стыде проявляется существование у человека по­требности в том, чтобы социальное преобладало в нем и для него над биологическим - чтобы у него существовали потреб­ности идеальные.

В благоговении обнаруживается потребность в том, чтобы идеальные потребности главенствовали над социальными -чтобы происходил рост и развитие структуры человеческих потребностей.

Стыд и смех говорят о превосходстве человека над живот­ными; благоговение говорит о том, что достигнутое человеком ниже того, что может быть им достигнуто, что существует в нем потенциально и нереализовано. В благоговении содержит­ся ощущение своего несовершенства в сравнении с возмож­ным, существующим и предстоящим совершенством. В каче­стве эмоции благоговение противоречиво: информация о воз­можном совершенстве дает положительную, информация о наличном собственном несовершенстве - отрицательную. В каждом конкретном случае та или другая преобладает, восхи­щение и стыд слиты - здесь и застенчивость, и радость, и гордость.

Созерцаемое возможное совершенство представляется в благоговении освобожденностью от господства социальных потребностей и торжеством идеальных. Поэтому благоговение не допускает не только драк, но и торговли, даже спора и вообще озабоченности какими бы то ни было практическими делами. Благоговением бывают окружены идеализированные биологические законы в их абсолютном значении. Например -смерть. Поэтому на похоронах нельзя суетиться.

Так можно толковать «Антигону» Софокла. В трагедии этой абсолютизируется долг погребения брата, вопреки соци­альным нормам справедливости. Ануй, переделав трагедию, подчеркнул самодовлеющую значимость этой абсолютизации, обесценив значимость объекта-повода - конкретного содержа­ния нормы: изуродованные трупы братьев неразличимы, и перед лицом смерти предатель и герой равны. Узы кровного родства и абсолютная значимость смерти несоизмеримы с политическими распрями.

В стихотворении С.А. Есенина, посвященном Пушкину, я вижу благоговейное почитание; может быть, восприятие шедевров искусства - наиболее простое проявление благоговения - про­явление идеальных потребностей.

 

Глава VIII ПРОМЕЖУТОЧНО-СЛИТНЫЕ И ВСПОМОГА­ТЕЛЬНЫЕ ПОТРЕБНОСТИ





Рекомендуемые страницы:


Читайте также:



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-10; Просмотров: 496; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2021 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.02 с.) Главная | Обратная связь