Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии


В ОКРУЖЕНИИ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСКУССТВА



Дом был заполнен произведениями искусства из многих уголков мира. Их стиль и историческая эпоха, которой они принадлежали, отражали весьма разные вкусы и характер моих родителей. Вкус матери отличался эклектичностью, и ее интересы варьировали от искусства Древнего мира до современных работ художников Европы и Соединенных Штатов. Ее интерес к современным американским художникам возник на протяжении 1920-х годов. Под руководством Эдит Халперт, владелицы Галереи Даунтаун, мать приобрела работы Шилера, Хоппера, Демута, Бёрчфилда и Артура Дэвиса. Именно в это время мать познакомилась с Лилли Блисс и Мэри Куинн Салливан, которые разделяли ее энтузиазм в отношении современного искусства. Всё трое были озабочены тем, что талантливые художники имели мало шансов быть выставленными в музеях при жизни, да и после смерти. Поэтому они решили создать музей современного искусства, в котором должны были выставляться работы современных художников. Именно по их инициативе в конце 1929 года и был создан Музей современного искусства (МСИ).

Хотя отец предоставлял матери достаточно средств для ее личных нужд, она не располагала независимыми ресурсами для покупки дорогих произведений искусства; написанные маслом картины Моне, Мане, Дега, Матисса и других были за пределами ее возможностей. Вместо них она приобретала гравюры, эстампы и рисунки некоторых из этих художников, создав, в конце концов, замечательную коллекцию, значительную часть которой она позже пожертвовала Музею современного искусства.

Отец не любил современное искусство. Он считал его «не похожим на жизнь», безобразным и разрушительным и не разрешал матери вывешивать произведения современного искусства в тех частях дома, где он часто бывал. Хотя она с уважением относилась к его взглядам, ее интерес к современному искусству продолжал расти, и она не уступала своих позиций. В 1930 году мать пригласила Дональда Дески, дизайнера, который позже руководил декоративными работами в Мюзик холле «Радио сити», чтобы перестроить детскую игровую комнату на седьмом этаже нашего дома в галерею.

В других частях дома доминировали более традиционные вкусы отца, хотя влияние матери и ее хороший вкус также очень явно проявлялись и там. Мать в полной степени разделяла любовь отца к искусству Древнего мира и классике, а также к искусству Ренессанса и пост-Ренессанса. Мать любила прекрасное везде, где бы она его ни находила, в то время как вкус отца ограничивался более обычными и реалистическими формами искусства.

Вскоре после строительства дома номер 10 родителям стало не хватать места для нескольких больших и ценных вещей, которые они приобрели, и они купили соседний дом. Переходы, соединяющие дома, были прорезаны сквозь стены из дома номер 10 на трех этажах. Именно там отец выставил некоторые из своих наиболее любимых произведений, включая десять гобеленов XVIII века под названием «Месяцы Луки», изначально сотканные для Людовика XIV, а также относящуюся к началу XV века серию французских готических гобеленов, знаменитую «Охоту на единорога».

Мне нравились гобелены с изображением единорога, и я часто приводил посетителей в комнату, где они были вывешены, объясняя им, шпалеру за шпалерой, историю единорога, на которого велась охота. Одним из посетителей оказался губернатор Нью-Йорка Эл Смит, который, будучи гостем на свадьбе моей сестры, внимательно выслушал мой монолог и позже прислал мне в виде признательности свою фотографию с подписью «Моему другу Дэйву от Эла Смита». В конце 1930-х годов отец передал серию гобеленов в Музей искусства «Метрополитен», а гобелен, изображающий единорога, продолжает быть центральной достопримечательностью филиала музея «Метрополитен» здания «Клойстерс» в парке Форт-Трайон у северной оконечности Манхэттена.

Гордостью отца была его большая коллекция китайского фарфора эпохи династии Мин и императора Канси. Он приобрел значительную часть огромной коллекции Дж.П. Моргана в 1913 году и сохранил живой интерес к этим прекрасным предметам на протяжении всей жизни. Многие из предметов эпохи Канси представляли собой огромные сосуды в форме стаканов, высотой больше моего тогдашнего детского роста. Они стояли на специально сделанных подставках и занимали почетное место в нескольких комнатах на втором этаже дома номер 10. Они выглядели очень импозантно и производили ошеломляющее впечатление. Отец также покупал многочисленные предметы меньшего размера, включая фигурки мифических животных и человеческие фигурки, которые были прекрасно выделаны и тонко расписаны. До настоящего дня я помню отца, рассматривающего с помощью увеличительного стекла изделия из фарфора, которые он собирается купить, чтобы убедиться, не были ли они разбиты и затем реставрированы.

Мать также любила искусство Азии, однако она предпочитала керамику и скульптуры ранних китайских и корейских династий и буддистское искусство из других частей Азии. У нее было то, что мы называли «комнатой Будды» в доме номер 12; эта комната была заполнена многочисленными статуями Будды и богини Каннон, освещение там было приглушенным, а в воздухе висел тяжелый аромат горящих благовоний.

Люси - самая старшая из сестер матери - была ее еще одним партнером в коллекционировании. С самого детства тетя Люси была почти совсем глухой, и нужно было стоять очень близко к ней и кричать в ухо, чтобы быть услышанным. Несмотря на этот недостаток, она была отважной путешественницей и в 1920-1930-е годы ездила по всему миру, посещая многие далекие страны в то время, когда путешествия были значительно более рискованными, особенно для незамужних женщин. В 1923 году, когда она ехала на шанхайском экспрессе из Пекина в Шанхай, на поезд напали бандиты. Несколько человек, ехавших в поезде, были убиты, а она похищена. Ее увезли верхом на осле в горы, и план бандитов заключался в том, чтобы назначить за нее выкуп. Когда те узнали, что их преследуют правительственные войска, они внезапно исчезли, оставив ее одну. Тетя Люси среди ночи нашла дорогу к окруженной стеной деревне. Войти в деревню ей не разрешили, и она переночевала в сторожевой будке за воротами, и только утром ее впустили в деревню. Позже в этот же день она была вызволена из беды.

Тетя Люси покупала предметы искусства везде, куда бы она ни ездила, часто в удаленных местах и по скромным ценам. Нередко она покупала для матери и отправляла покупки домой в огромных ящиках в наш дом в Нью-Йорке. К счастью, тетя Люси обладала отличным вкусом. У нее развился живой интерес к японским гравюрам с изображением птиц и цветов, а также характерных костюмов актеров театра Но, которые высоко ценились в Японии и были весьма редкими, относясь к периоду Эдо (1600-1868 гг.); на протяжении 40 лет она приобрела большое количество этих произведений искусства. Кроме того, она создала превосходную коллекцию античного европейского и английского фарфора, включая полный набор мейссеновской Обезьяньей стаи, созданный Иоганном Кендлером. Перед своей смертью в 1955 году она подарила основную часть этих коллекций школе дизайна штата Род-Айленд, которой моя мать также передала свою большую коллекцию японских гравюр XVIII и XIX веков, выполненных великими художниками Хокусай, Хиросиге и Утамаро.

ШКОЛЬНЫЕ ДНИ

На протяжении недели наш распорядок дня не менялся никогда. Нас будили рано, перед тем, как подавать завтрак, в кабинете отца читались утренние молитвы. Отец требовал, чтобы мы заучивали тексты из Библии и потом произносили их наизусть. Каждый из нас по очереди читал затем псалм или другой пассаж из Библии. В заключение была молитва. Отец строго, но спокойно объяснял нам смысл того, что мы читали. Шутить или переговариваться не полагалось под страхом наказания. Молитвы продолжались 10 или 15 минут. На них не присутствовали ни мать, ни моя сестра Бэбс.

За исключением Джона, мы все учились в школе Линкольна на углу 123-й улицы и проезда Морнингсайд-драйв около Гарлема. Отец считал, что для мальчиков важны упражнения, поэтому каждым утром в вестибюле нашего дома мы надевали роликовые коньки и отправлялись в школу по Пятой авеню вдоль Центрального парка. В более юном возрасте Уинтроп и я добирались только до 72-й улицы, а Нельсон и Лоране часто катились до 96-й улицы. За нами следовала машина - седан марки «Нэш», чтобы везти нас дальше после того, как наша энергия истощалась. В ней сидел один из трех братьев-ирландцев из семьи Конканнон, которые раньше были кучерами, а потом научились, хотя и с разной степенью успеха, водить автомобиль. Им было трудно привыкнуть к автомобильному рулю и больше всего нравилось водить один из наших электрических автомобилей, которые были популярными до появления модели Т Генри Форда, поскольку в электрическом автомобиле, как и в двухколесном экипаже, водитель сидел наверху, как кучер.

Линкольн не был типичной частной школой, подобной школе Браунинг или Сен-Бернар для мальчиков или школ Шапен или Брирли для девочек, где учились дети из большинства богатых семей. Стоимость обучения в школе Линкольн была низкой, с тем чтобы школа была доступной на конкурентной основе детям из любых семей. Линкольн был школой совместного обучения, и контингент учащихся отражал разнообразное население города. В моем классе были несколько детей из семей богатых бизнесменов и банкиров, однако большинство моих одноклассников происходили из относящихся к среднему классу семей ученых или художников. Один из них, Тессим Зорак, был сыном хорошо известного скульптора Уильяма Зорака, жена которого Маргарита была художницей и ткала гобелены. Были несколько детей недавних иммигрантов, один был даже белоэмигрантом из России. Мои соученики отличались высоким интеллектуальным уровнем и, подобно мне, больше интересовались не спортом, а другими видами деятельности.

От всех других школ Нью-Йорка того периода школу Линкольн отличала экспериментальная программа и метод преподавания. Отец был страстным и щедрым сторонником методов преподавания Джона Дьюи[6] и поддерживал усилия по реформе школы. Отец и другие основатели школы Линкольн считали, что современные учебные заведения должны быть чем-то большим, чем просто места, где запоминаются факты и формулы и что-то заучивается наизусть; школы должны были быть тем местом, где людей учили думать и самостоятельно решать задачи. Школой Линкольн управлял Педагогический колледж Колумбийского университета при значительной финансовой поддержке на протяжении первых лет существования школы со стороны Генерального совета по образованию. Это была экспериментальная школа, предназначенная для претворения в практику философского подхода Джона Дьюи.

В Линкольне делали упор на свободу детей учиться и играть активную роль в собственном образовании. По большинству предметов мы не получали подробных заданий по учебнику: нас учили отправляться в библиотеку и самим находить информацию. По существу, нас учили тому, как следует учиться, а не заставляли просто повторять факты, которые должны были остаться у нас в голове. Однако были и определенные недостатки. Что касается меня, то у меня были трудности с чтением и правописанием, которые мои учителя, ориентируясь на «прогрессивную» теорию образования, не считали достаточно серьезными. Они полагали, что я просто медленно читаю и буду развиваться в своем собственном темпе. На самом деле у меня была дислексия[7], которая никогда не была диагностирована, и на это никто не обратил особого внимания. В результате моя способность к чтению, как и грамотность улучшились с возрастом лишь незначительно. Все мои братья, за исключением Джона, а также сестра Бэбс в какой-то степени страдали тем же самым.

С другой стороны, в школе Линкольн у меня были очень хорошие учителя. Я объясняю продолжавшийся всю мою жизнь интерес к истории влиянием Элмины Луке, учительницы шестого класса, которая делала прошлое необычайно живым. Хотя школа Линкольн, наверное, в чем-то оставила меня и неподготовленным, в возрасте 17 лет я смог поступить в Гарвардский университет и далее завершить обучение в нем с умеренными успехами.

ПОКАНТИКО

Зимой семья проводила уикенды в поместье, находившемся в Покантико-Хиллз в округе Вестчестер, непосредственно к северу от того места, где берега реки Гудзон соединяет сейчас мост Таппан Зи. Мы ездили в седане «Крейн Симплекс», крыша которого была достаточно высокой, чтобы человек среднего роста мог стоять внутри в полный рост. В нем были откидные боковые сиденья и могли удобно размещаться семь человек, включая шофера.

Для детей это путешествие казалось бесконечным. Современных автострад не было, и дорога от Манхэттена занимала примерно полтора часа: я четко помню запах плюшевой ткани на сиденьях, от которого меня всегда начинало немного укачивать.

Дед начал скупать земли в Покантико в начале 1890-х годов поблизости от имения своего брата Уильяма, также находившегося на реке Гудзон. Юго-восток графства Вестчестер представлял собой сельский район с большими площадями, занятыми лесами, озерами, полями и речками. В изобилии был представлен животный мир. В конце концов, семья приобрела около 3400 акров, которые окружали и включали почти полностью маленькую деревушку Покантико-Хиллз, большая часть жителей которой работала на нашу семью и жила в домах, принадлежавших деду.

Деревянный дом, который занимали мои бабушка и дед, сгорел в 1901 году. Не желая строиться заново, они переехали ниже по холму в меньший дом под названием Кент-хаус, который вполне их удовлетворял. После немалых уговоров со стороны отца они, в конце концов, построили более солидный дом на вершине холма, рядом с местом, где раньше стоял старый дом. Дед занимал Кикуит с 1912 года до своей смерти в 1937 году, а потом в него переехали мать и отец.

Первый дом моих родителей под названием Эбитон Лодж в «парке» представлял собой большое эклектичное деревянное строение, находящееся ниже по склону холма по отношению к Кикуиту. Внутри Эбитон был отлично отделан дубовыми панелями и имел дубовые полы, которые вызывали ощущение тепла и уюта. Широкая дубовая лестница вела из вестибюля на второй этаж, и почти весь холл на втором этаже был занят огромным дубовым столом. Я вспоминаю, что именно на этом столе я увидел первую страницу газеты «Нью-Йорк геральд трибюн» за тот день, когда в 1929 году обрушился фондовый рынок. Во многих комнатах, включая несколько спален, были камины. Камин в гостиной всегда топился в холодную погоду, что создавало приятную и располагающую атмосферу. Вдоль стен стояли полки для книг со стеклянными дверцами, на них стояли книги хорошо известных авторов, в частности Чарльза Диккенса и Роберта Луиса Стивенсона, а также переплетенные экземпляры журналов «Кантри Лайф» и «Сент-Николас», представлявшие собой наследие викторианской Америки. Единственной картиной в доме, имевшей какую-либо ценность, был большой пейзаж Джорджа Иннеса.

Между гостиной и столовой находился длинный коридор, стены которого были украшены головами крупных охотничьих трофеев. Я не имею представления, откуда они появились, поскольку отец, конечно же, никогда не был в Африке на сафари. Прошло немного времени после президентства Тедди Рузвельта, и охотничьи трофеи все еще были в большой моде. В передней также стояло чучело императорского пингвина. Адмирал Ричард Бэрд подарил его отцу в знак благодарности за финансовую поддержку его экспедиций в приполярные районы. В те дни адмирал Бэрд часто навещал нас, и во время своей первой экспедиции в Антарктику он прислал мне телеграмму со станции «Литтл Америка», в которой говорилось, что он называет свой временный лагерь в мою честь. Для тринадцатилетнего мальчика это было необыкновенной новостью. Бэрд открыл горные хребты около моря Росса, и один из них он назвал хребтом Рокфеллера - хребет носит это имя до сегодняшнего дня. Еще одним знаменитым посетителем был Чарльз Линдберг, который провел с нами уикенд вскоре после его одиночного перелета через Атлантический океан в 1927 году.

Через земельный участок, принадлежавший деду, проходила ветка Путнамского отделения Нью-Йоркской центральной железной дороги, и сразу за входными воротами находилась небольшая станция. Я вспоминаю звуки свистка и пыхтенье паровоза, которые я слышал, когда ночью лежал в постели. За окном моей спальни рос большой клен, осенью становившийся ярко-красным. Когда его листья опадали, я мог видеть склон холма и овец, пасущихся на поле для гольфа, вплоть до вершины холма, где находился Кикуит. На поле пастух-шотландец пас стадо овец, чтобы не отрастала трава.

Результатом уроков по естественной истории, на которые я ходил вместе с Генри Фордом II в один из летних сезонов в штате Мэн, было появление живого интереса к изучению природы, в частности к коллекционированию жуков. В теплые весенние ночи перед оштукатуренной стеной на крыльце около своей спальни я вывешивал полотняную простыню и помещал перед ней фонарь. Жуки и другие насекомые в большом количестве летели на свет, и через короткое время простыня оказывалась покрытой ползающими созданиями. За один вечер я мог легко собрать представителей тридцати и даже большего числа видов жуков. Печально, что сейчас невозможно сделать то же самое из-за широкомасштабного применения инсектицидов. Когда я был ребенком, резкие звуки кузнечиков, цикад и других участников оркестра насекомых не давали мне спать по ночам. И сейчас в конце лета мы иногда слышим в отдалении звуки нескольких кузнечиков, но их очень мало. К сожалению, книга Рэчел Карсон «Молчаливая весна» дает очень точное описание тех последствий, которые произвели пестициды во всем мире.

В имении жили два электрика, имена которых по совпадению были господин Белл и господин Баззвелл[8]. Дочке Баззвелла Луизе было, как и мне, пять лет, и это убедило меня, что нам суждено было пожениться. Когда выпадал снег, бесконечные склоны лужаек вокруг Кикуита становились идеальным местом для катания на санках, и Луиза и я часто вместе спускались со склонов холмов. За исключением Луизы и нескольких детей сотрудников, работавших в имении, других друзей у меня не было. Я иногда привозил с собой товарищей на уикенды, однако чаще проводил свои дни в одиночестве.

Тем не менее, поместье представляло собой рай для ребенка. Когда я был немногим старше десяти лет, отец построил огромный комплекс для игр вверх по склону холма от Эбитон Лодж со спортивным залом, внутренним бассейном, дорожками для боулинга, кортом для игры в сквош и кухней, где я готовил обед из курицы для деда. Десятилетия спустя отец добавил закрытый корт для игры в теннис под Огромным стеклянным куполом с местами для зрителей и каминами для их обогрева в зимнее время. Было бесконечное число мест, где можно было играть, однако я помню, что обычно играл один или с домашним учителем, который приезжал на уикенды.

ЛЕТНИЕ СЕЗОНЫ В СИЛ-ХАРБОРЕ

Летние сезоны мы всегда проводили в усадьбе Эйри в Сил-Харборе, штат Мэн, на юго-восточном побережье острова Маунт-Дезерт, недалеко от Бар-Харбора. Мы обычно праздновали день рождения деда 8 июля в Покантико и уезжали на север на следующий день. Переезд представлял собой сложную в плане обеспечения операцию и требовал для подготовки несколько недель. Из хранилищ вынимались большие кофры и чемоданы, в которые упаковывалось все, что нам могло потребоваться на протяжении почти трехмесячного периода. В день нашего отъезда работники грузили все это на грузовики вместе с ледниками, в которые было загружено пастеризованное молоко «Уокер-Гордон», предназначенное для детей на время путешествия на поезде. Все это доставлялось на Пенсильванский вокзал и погружалось на поезд. Эбитон Лодж заполнялся восхитительной суетой и ощущением ожидания, когда мы торопились и собирали все то, что нам следовало захватить с собой: книги, игры и спортивное оборудование.

В послеобеденные часы этого дня, который всегда был жарким и влажным летним днем, мы уезжали из Покантико в Нью-Йорк на автомобиле. Семья и обслуживающий персонал полностью занимали пульмановский спальный вагон. Помимо матери, отца и шести детей ехали няньки, гувернеры, личные секретари, слуга отца, официантки, девушки, работавшие на кухне, парикмахерши и горничные, каждая с четко определенной функцией, чтобы обеспечить обслуживание почти 100 комнат в Эйри. Поместье Эйри было значительно расширено моими родителями после того, как они купили его в 1908 году. Помимо пульмановского спального вагона отец распоряжался прицепить к поезду вагон, в котором находились лошади и экипажи, которых он всегда привозил на лето. С ними ехал и конюх, чтобы в ходе 16-часового путешествия на поезде не было никаких неожиданностей.

Пунктом отправления поезда «Бар-Харбор экспресс» является Вашингтон, он останавливается в Балтиморе, Филадельфии и Нью-Йорке, где к нему прицепляют спальные вагоны. Мы садились в поезд примерно в 5 час. пополудни для поездки через Новую Англию, которая продолжалась в течение ночи. На следующее утро, как бы по мановению волшебной палочки, мы уже проезжали мимо сверкающих голубых вод вдоль изрезанного побережья Мэна.

Мы возбужденно вылезали из вагона, когда он прибывал к парому в Маунт-Дезерт у оконечности залива Френчмен-Бэй, вдыхая напоенный сосновым ароматом воздух штата Мэн и показывая на возвышающуюся вдали гору Кадиллак. Отец руководил разгрузкой кофров, багажа, лошадей и людей. Каждый из нас, мальчиков, помогал переносить пакеты к причалу, где стояло колесное судно «Норумбега», которое должно было отвезти нас на остров. После того как все было благополучно перенесено на борт, «Норумбега» медленно отваливал от пирса, начиная свое четырехчасовое путешествие в Сил-Харбор. Сначала паром останавливался в Бар-Харборе, где с него сходили многочисленные пассажиры вместе со своими чемоданами и другими пожитками. После этого «Норумбега» продолжал свой путь вокруг мыса по направлению к Сил-Харбору, и, наконец, уже в послеполуденные часы мы прибывали в точку назначения. После путешествия, продолжавшегося почти 24 часа, мы наконец достигали конечного пункта, и перед нами раскрывались все заманчивые и великолепные прелести лета.

Сейчас для того, чтобы добраться до Рингинг-пойнт, моего дома в Сил-Харборе, самолетом из Вестчестера требуется менее двух часов. Хотя это значительно быстрее, я испытываю ностальгию по видам и звукам, связанным с путешествием в поезде и на пароме, и ностальгию по сладостному ожиданию бесконечного лета в Мэне.

Одно из моих самых ранних воспоминаний относится к Сил-Харбору. Я помню, что появилось сообщение о том, что на соседнем острове на берег выбросило мертвого кита. Отец организовал лодку для того, чтобы члены семьи смогли отправиться туда и посмотреть на тушу кита. Поскольку мне только что исполнилось три года, меня сочли слишком маленьким, чтобы взять с собой. Я помню, как я стоял на причале, горько плача, когда другие уезжали, и жаловался своей гувернантке, что «за всю свою жизнь я никогда не видел кита» и, вероятно, никогда больше не увижу.

К 1990 году Бар-Харбор стал одним из наиболее модных летних курортов Новой Англии наряду с Ньюпортом в штате Род-Айленд. Изрезанная береговая линия вдоль залива Френчмен-Бэй рядом с Бар-Харбором была застроена огромными домами богачей с островерхими крышами, а гавань заполнена большими шикарными яхтами. Сил-Харбор, находившийся всего лишь на расстоянии девяти миль, оставался гораздо более спокойным и более консервативным местом. Мои родители считали, что в Бар-Харборе слишком много блеска и треска, и не проводили там много времени. Такие семьи, как Этуотер-Кенты, поднявшиеся на радиоиндустрии, Доррансы, сделавшие состояние на супе «Кэмпбелл», и Поттер-Палмерсы из Чикаго давали изысканные приемы с оркестрами, игравшими на яхтах, бросивших якорь рядом с их участками, и с танцами, продолжавшимися всю ночь. Быстроходные катера перевозили гостей туда и сюда, и шампанское лилось рекой для всех возрастов.

Мои родители не одобряли такие шикарные мероприятия, особенно потому, что на них изобиловала выпивка, даже во времена «сухого закона». Относительно высшего общества Бар-Харбора носились многочисленные слухи; шепотом даже говорили, что у господина Кента была любовница! Конечно, я был слишком мал для всего этого и слышал об этом главным образом от своих братьев.

На протяжении летних сезонов отец посвящал много времени верховой езде на лошадях и на колясках, проезжая по 55 миль по дорогам для экипажей, которые он построил на принадлежащей ему земле, а также в национальном парке «Акадия». Эти дороги представляли собой чудо инженерных усилий и тщательного планирования, и с них открывались впечатляющие виды на океан, горы, озера и леса.

Отец не любил парусный спорт и редко передвигался по воде. Он любил занятия на открытом воздухе, но на земле: езду верхом, езду в коляске и длинные прогулки через лес. Это вызывало большое неудовольствие матери, которая выросла на заливе Наррагансетт в семье моряков. В конце концов, отец купил красивый 36-футовый гоночный шлюп категории R под названием «Джек Тар», что, несомненно, было уступкой моим старшим братьям. Поскольку я был самым младшим, мне не давали достаточно времени, чтобы походить на нем под парусом, хотя когда мне было семнадцать лет, мы вместе с моим другом отправились в 100-мильное путешествие на восток в Сент-Эндрюс в Нью-Брансвике через опасные воды залива Пассамакуодди. На «Джеке Таре» не было двигателя, и капитан Оскар Балгер, который служил в нашей семье на протяжении многих лет, следовал за нами на своем судне для ловли омаров на тот случай, если два очень неопытных моряка попали бы в реальную переделку.

Я всегда любил штат Мэн, однако теперь я понимаю, что я ощущал определенную изолированность на протяжении летних сезонов, проведенных там. Конечно, была масса слуг, гувернеров и гувернанток, однако, хотя в Эйри имелось все, я никогда не брал уроков тенниса в клубе и не посещал парусного класса в яхт-клубе «Нортист-Харбор» вместе с другими детьми. Я никогда не был частью какой-то группы в отличие от большинства детей, родители которых проводили лето в Сил-Харборе. Я не уверен, что в то время осознавал то, что было упущено. Мне нравились французские гувернеры, которых отец выбрал в качестве наших компаньонов и которые прекрасно развлекали меня, однако это вряд ли было заменой компании детей моего возраста.

Я с теплом вспоминаю своих нянек, фактически гувернанток, которые взяли меня под свое крыло. Первой из них была Атта Альбертсон, по какой-то причине я называл ее «Бэйб», и она оставалась со мной до десятилетнего возраста. Во время Первой мировой войны она служила медсестрой в армии США на Филиппинах. Я помню, как впервые услышал от нее рассказы о замечательных свойствах плодов манго. Много лет спустя, во время своей первой поездки в Азию, я попробовал их, и они стали моим самым любимым фруктом. После Бэйб пришла Флоренс Скейлс, которую я называл «Пусс». Это была одна из добрейших и милейших женщин, которых можно было себе представить. Она читала мне вслух, в то время как я возился со своей коллекцией жуков.

Компаньонка моей сестры Регина Де Пармант, российская аристократка, семья которой бежала после революции, была красивой женщиной с темными волосами и темными глазами, она изысканно говорила по-французски, но могла едва изъясняться по-английски. Она была очень доброй и часто играла в настольную игру под названием Пеггати, в которой я достигал прекрасных результатов или думал, что достигал, поскольку она обычно подыгрывала мне.

ШЕСТЬ РАЗНЫХ ЛИЧНОСТЕЙ

Мои братья и сестра считали, что я слишком мал или молод, чтобы со мной стоило играть. Самая старшая - моя сестра Эбби, которую мы называли Бэбс, была старше меня на двенадцать лет. Когда я был еще маленьким, она уже была светской девушкой, выезжала из дома каждый вечер и возвращалась заполночь. Я помню, что раз или два она возвращалась домой утром, когда я надевал свои роликовые коньки и направлялся в школу. Следующим по возрасту был Джон, он был на два с половиной года моложе Бэбс и уже носил настоящие длинные брюки; пока мы были подростками, мы все носили бриджи и длинные носки, так что из-за длинных брюк я считал его почти принадлежащим миру взрослых. Нельсон и Лоране были также значительно старше меня, разница составляла семь и пять лет соответственно. А Уин, ближайший ко мне по возрасту, был старше меня на три года.

Интересно, насколько разными могут быть братья и сестры, несмотря на сходство воспитания и генетическую наследственность. Двое старших детей, Бэбс и Джон, несли отпечаток строгого воспитания самого отца и свойственной ему негибкости.

В моих самых ранних воспоминаниях Бэбс присутствует как уже ставшая бунтаркой, что в той или иной форме было характерно для нее на протяжении почти всей жизни. Ясно, что отец хотел, чтобы она, его первый ребенок, стала набожной христианкой и вела себя так, как, по его мнению, должна вести себя хорошо воспитанная дама. Он буквально обожал Бэбс, однако в своем стремлении к тому, чтобы она стала образцом скромности и доброты, постоянно досаждал ей лекциями о хорошем поведении и о тех обязательствах, которые накладывает богатство. Бэбс и слышать не хотела ни о том, ни о другом. Если отец хотел, чтобы она что-то сделала, то она отказывалась или делала противоположное. Например, отец серьезно осуждал употребление спиртного и табака и предложил каждому из нас по 2, 5 тыс. долл., если мы не будем курить до двадцати одного года, и еще 2, 5 тыс. долл., если мы продолжим свое воздержание вплоть до двадцати пяти лет. Это была значительная сумма с учетом тех денег на карманные расходы, которые мы получали. Я думаю, что Бэбс даже и не пыталась воздерживаться от табака. Она открыто и с вызовом курила прямо перед родителями.

Бэбс была наиболее упорной в своем отказе жертвовать деньги на благотворительные нужды. Дед и отец ожидали, что мы все последуем их примеру и призывали нас жертвовать 10% выдаваемых нам на карманные расходы средств для церкви и других благотворительных целей. Вначале это были очень небольшие суммы - всего лишь несколько долларов в месяц, однако отец считал, что такая практика является важной составной частью нашего морального и гражданского воспитания. Бэбс не давала ни цента, что было ее способом заявить о своей независимости. В результате она страдала от этого в финансовом отношении, поскольку в конечном счете отец давал ей меньше, чем каждому из пяти сыновей.

Этот бунт Бэбс не приносил счастья ни одной из сторон. Отец был огорчен ее поведением, и его травмировала враждебность дочери. Для Бэбс же жизнь становилась все более и более трудной. Один из эпизодов, случившихся с ней вскоре, после того, как ей исполнилось двадцать лет, оказал на нее сильное влияние. Ей был выписан штраф за превышение скорости, когда она ехала в своем кабриолете «Статц», и она была в ужасе от того, что скажет отец, когда узнает об этом. Ее жених Дэйв Милтон был адвокатом и постарался «уладить» вопрос о штрафе через знакомого судью. Об этом пронюхала пресса, и рассказ об этой истории на протяжении нескольких дней появлялся на первой странице таблоидных изданий. Родители были огорчены, однако сестра была огорчена еще больше. В конце концов, видя, насколько серьезно она расстроена, отец понял ее состояние и не стал реагировать на это происшествие, чего она больше всего боялась. Однако начиная с этого дня публичная известность приводила ее в ужас. Она ушла в себя и перестала быть веселой, любящей развлечения непременной участницей вечеринок, какой была раньше.

Бэбс была интеллектуальной, способной и красивой девушкой. Однако после описанного выше события у нее в жизни никогда ничего не складывалось. Она любила путешествовать, однако самые пустяковые неудобства или задержки выводили ее из себя; она огорчалась, если температура воды в ванне была не той, какой она хотела. Она выходила из себя, если еду подавали не точно вовремя, или если она не захватила нужную одежду по погоде или на вечерний прием. В результате она не могла думать ни о чем другом и считала, что все ее поездки неудачны. Создавалось впечатление, что ее бунт обратился внутрь, где борьба будет продолжаться, никогда не находя разрешения.

Когда мне исполнилось десять лет, а Бэбс - двадцать два года, она вышла замуж за Дэйва Милтона. Его семья дружила с нашей семьей как в Сил-Харборе, так и в Покантико. Вначале она считала, что брак поможет ей выйти из-под влияния отца. Хотя она и участвовала в наших крупных семейных встречах и поддерживала контакт с мамой, тем не менее она жила совершенно отдельной жизнью.

Джон, конечно, был обладателем имени. Он был Джоном Д. Рокфеллером третьим, старшим сыном и наследником. Из всех детей Джон в личном плане больше всех напоминал отца: он был трудолюбивым и совестливым, и у него было сильно выражено чувство долга. Однако стандарты, установленные отцом, были настолько высокими и требовательными, что Джон никогда не мог надеяться на его окончательное или полное одобрение. Каждое достижение или успех воспринимались как что-то само собой разумеющееся - именно так Рокфеллер должен себя вести, - и кроме того, необходимо помнить, чтобы от успеха не закружилась голова и ты не думал, что ты лучше всех. Поскольку совершенство было нормой, все, что реально делал Джон, представляло собой неудачи. Хотя, вероятно, это и не выражалось на словах, реакция отца всегда заставляла его чувствовать, что он должен достичь большего.

Неудивительно, что у Джона был «нервный характер». Он был исключительно робок и неловок в общении, настолько застенчивый, что мог переживать в течение нескольких дней из-за того, что он сказал, или из-за своих мыслей. Подобно отцу, в нем было нечто от ипохондрика, всегда озабоченного своим здоровьем и отягощенного на протяжении своего детства рядом аллергических состояний и заболеваний, хотя ни одно из них не было серьезным. Вероятно, из-за того, что Джон в такой степени напоминал отца, ему было суждено наряду с Бэбс пережить с отцом самый серьезный конфликт, хотя это и не выходило наружу в течение ряда лет.

Подходы Джона и Эбби в их отношениях с отцом были диаметрально противоположными. Эбби бунтовала и пыталась максимально отличаться от отца во всех отношениях; Джон, особенно в молодые годы, пытался угодить отцу, делать все то, о чем его просили, быть максимально хорошим, исполнительным и уступчивым, каким и хотел его видеть отец. Но как-то получалось, что все это было столь же бессмысленным. Будучи в Принстоне, Джон попросил отца разрешить ему взять автомобиль и воспользоваться им на протяжении выпускной недели. Отец выполнил желание сына, однако выразил глубокое неодобрение. Характерно, что отец использовал простую и почти обычную просьбу сына воспользоваться семейным автомобилем, чтобы преподать ему моральный урок. Он сказал, что в его студенческие годы у него не было даже лошади, поскольку он не хотел отличаться от других мальчиков, и подчеркнул важную «демократическую» роль, которую сыграет Джон, «обойдясь без автомобиля, в то время как у других будут машины». Джон написал в ответ, что, по его ощущению, существует предел тем жертвам, которые Рокфеллеры должны приносить для того, чтобы чувствовать, что их обязанностью является поддержание демократического духа. Это было максимальным приближением к сарказму, которое когда-либо позволил себе Джон, и, по существу, он закончил свое письмо извинением.

Но для Джона также не был легким тот факт, что на пятки ему наступал Нельсон. Нельсон был первым представителем моего поколения, успешно подвергшим испытанию границы возможного в связи с отцовскими методами воспитания.


Поделиться:



Популярное:

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-22; Просмотров: 845; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2024 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.072 с.)
Главная | Случайная страница | Обратная связь