Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии 


Там, где ручей встречается с рекой




 

А ня действительно "хорошо и весело" провела лето и наслаждалась им от всей души. Они с Дианой целые дни проводили на свежем воздухе, упиваясь всеми удовольствиями, которые были способны доставить Тропинка Влюбленных, Ключ Дриад, Плач Ив и Остров Виктории. Марилла не выдвигала никаких возражений против такого бродячего образа жизни. Доктор из Спенсерваля, тот самый, который приезжал в памятную ночь, когда у Минни был круп, встретил Аню однажды вечером еще в начале каникул в доме одного из своих пациентов, посмотрел на нее пристально, поджал губы, покачал головой и через одного из знакомых передал Марилле следующее: "Держите вашу рыжую девочку все лето на свежем воздухе и не позволяйте ей читать книжки, пока у нее не появится больше упругости в движениях". Это послание изрядно напугало Мариллу. Она решила, что Аню безусловно ждет смерть от чахотки, если не следовать совету врача самым добросовестным образом. В результате Аня провела счастливейшее лето в своей жизни, насладившись всем, что давали свобода и веселье. Она гуляла, занималась греблей, собирала ягоды и мечтала, сколько душе угодно; и когда пришел сентябрь, у нее снова были яркие глаза, бодрая, упругая походка, которая, без сомнения, удовлетворила бы доктора из Спенсерваля, и сердце, вновь полное энтузиазма и честолюбивых планов.

— Я намерена учиться, не жалея сил, — объявила она, когда принесла с чердака свои учебники. — О вы, добрые старые друзья! Как я рада вновь увидеть ваши знакомые честные лица… даже и твое, геометрия. Я провела совершенно великолепное лето, Марилла, и теперь готова с радостью принять на свои плечи всю тяжесть бытия, как мистер Аллан сказал в своей последней проповеди. Ведь правда, у мистера Аллана великолепные проповеди? Миссис Линд говорит, что он с каждым днем становится все красноречивее, и не успеем мы оглянуться, как какая-нибудь городская церковь сманит его у нас, а нам придется искать и приучать к делу другого неопытного проповедника. Но я не вижу смысла беспокоиться заранее, а вы, Марилла? Я думаю, что лучше просто радоваться, пока мистер Аллан еще здесь. Мне кажется, что если бы я была мужчиной, то стала бы священником. Они могут оказывать такое благотворное влияние, если только у них убедительная теология. Это, должно быть, потрясающе приятно — читать замечательные проповеди и волновать сердца слушателей! Почему женщины не могут быть священниками, Марилла? Я спросила об этом миссис Линд, а она пришла в ужас и сказала, что это был бы просто скандал! Она сказала, что, может быть, и есть женщины-священники в Штатах, и она даже уверена, что там они есть, но, слава Богу, у нас в Канаде до такого безобразия не дошли и, она надеется, никогда не дойдут. Но я не понимаю почему. Мне кажется, что женщины были бы великолепными священниками. Когда нужно устроить собрание или чаепитие для прихожан или что-нибудь еще, чтобы собрать пожертвования, женщинам приходится принимать на себя все хлопоты и делать всю трудную работу. Я уверена, что миссис Линд могла бы молиться ничуть не хуже ректора нашей воскресной школы, мистера Белла, и не сомневаюсь, что если бы она попрактиковалась, то смогла бы и проповедовать.

— О да, не сомневаюсь, что она смогла бы, — добавила Марилла язвительно. — Она и так без конца произносит проповеди. У нас в Авонлее мало шансов сбиться с пути истинного, пока есть Рейчел, чтобы за нами приглядеть.

— Марилла, — сказала Аня в порыве откровенности. — Я хочу вам кое в чем признаться и спросить, что вы об этом думаете. Мысль эта меня ужасно мучает… особенно в воскресенье после обеда, ну, то есть когда я больше всего думаю о моральных вопросах. Я очень хочу быть хорошей; и когда я с вами, или с миссис Аллан, или мисс Стейси, я даже еще больше этого хочу и стараюсь сделать все, что вам понравилось и что вы одобрили бы. Но когда я с миссис Линд, я всегда чувствую себя отчаянно испорченной и меня так и подмывает пойти и сделать именно то, чего, по ее мнению, я не должна делать. Я чувствую непреодолимое искушение сделать именно это. Послушайте, как вы думаете, в чем причина, что у меня появляется такое чувство? Неужели я и вправду такая дурная и неисправимая?



Марилла на мгновение заколебалась, но потом рассмеялась от души:

— Если ты такая, Аня, то боюсь, что и я не лучше, потому что Рейчел и на меня часто так влияет. Я иногда думаю, что она могла бы "благотворно влиять на людей", как ты выражаешься, если бы перестала так усердно склонять их к добру. Должна бы существовать специальная заповедь, запрещающая пилить ближнего. Но, впрочем, я не должна так говорить. Рейчел — добрая христианка, и намерения у нее самые лучшие. Нет добрее души в Авонлее. И никогда она не уклоняется от своей доли трудов.

— Я очень рада, что вы испытываете то же самое, что и я, — сказала Аня решительно. — Это так ободряет. Теперь я уже не буду так сильно из-за этого волноваться… Хотя, вероятно, найдутся другие вопросы, которые будут меня тревожить. Они ни на минуту не перестают возникать… Ну, то есть вопросы, которые приводят в недоумение, вы понимаете. Решаешь для себя один вопрос, и тут же возникает другой. Так много вопросов, которые надо обдумать и решить, когда начинаешь взрослеть. Я все время занята тем, что обдумываю и решаю, что правильно, а что нет. Это очень серьезно — становиться взрослым, правда, Марилла? Но с хорошими друзьями, как вы, Мэтью, миссис Аллан, мисс Стейси, я должна повзрослеть успешно, и это будет моя собственная вина, если я этого не сделаю. Я чувствую большую ответственность, потому что у меня один-единственный шанс. Если я не вырасту такой, какой должна, то уже не смогу вернуться и начать сначала. Я выросла на два дюйма за это лето, Марилла. Мистер Джиллис мерил меня, когда мы были на дне рождения у Руби. Я так рада, что вы сделали мои новые платья подлиннее. Это темно-зеленое такое красивое, и так было мило с вашей стороны сделать оборки. Конечно, я понимаю, что в этом не было особой необходимости, но оборки стали так модны этой осенью, и у Джози Пай все платья с оборками. Я наверняка буду теперь учиться лучше с моими оборками. У меня такое приятное чувство где-то в глубине души из-за этих оборок.

— Ну, ради этого стоило их пришить, — признала Марилла.

Мисс Стейси вернулась осенью в авонлейскую школу и застала своих учеников, как и прежде, готовыми с энтузиазмом приняться за работу. Подготовительный класс перепоясал чресла,[13]дабы вступить в решительную схватку, потому что вдали, в конце учебного года, бросая неясную тень на весь предстоявший путь, маячило нечто роковое, известное под названием "вступительные экзамены;", и при мысли об этом у всех учеников, без исключения, душа уходила в пятки. А что, если не сдадут! Этой мысли было суждено преследовать Аню в ту зиму целыми днями, включая и послеобеденные воскресные часы, почти полностью вытеснив моральные и теологические проблемы. Когда ее навещали плохие сны, она видела себя в них печально всматривающейся в список выдержавших вступительные экзамены, где имя Гилберта Блайта было крупно выписано наверху, а ее собственное даже не появлялось.

Но все же это была веселая, полная трудов, счастливо и быстро пролетавшая зима. Занятия в школе были такими же интересными, а соперничество в классе таким же захватывающим, как и прежде. Новые миры мыслей, чувств и желаний, свежие, чарующие горизонты неисследованных знаний открывались перед любопытными Аниными глазами. Во многом это было результатом тактичного, внимательного и разумного руководства со стороны мисс Стейси. Она учила свой класс самостоятельно думать, исследовать и находить решения и поощряла своих учеников сворачивать со старых проторенных путей, что беспокоило миссис Линд и школьных попечителей, которые относились ко всем нововведениям и отклонениям от принятых методов большей частью с сомнением.

Помимо занятий Аня чаще, чем прежде, предавалась развлечениям — как только представлялся удобный случай, потому что Марилла, памятуя о рекомендации доктора из Спенсерваля, больше не налагала на них запрета. Дискуссионный клуб процветал и провел несколько концертов; состоялись одна или две вечеринки, уже почти как у взрослых; были и прогулки на санях, и веселые часы на катке.

А одновременно Аня росла, вытягиваясь так быстро, что однажды Марилла, встав случайно рядом с ней, даже вскрикнула от удивления, обнаружив, что девочка выше нее самой.

— Ой, Аня, как ты выросла! — сказала она, почти не веря глазам. За словами последовал вздох. Эти новые дюймы Аниного роста вызвали у Мариллы странную печаль. Тот ребенок, которого она научилась любить, как-то незаметно исчез, а на его месте стояла эта высокая пятнадцатилетняя девушка с серьезными глазами, задумчивым лицом и гордо посаженной головкой. Марилла любила эту девушку так же горячо, как и того ребенка, но вместе с тем у нее было странное и печальное ощущение утраты. И когда в тот вечер Аня вместе с Дианой отправилась на молитвенное собрание, Марилла, сидя в одиночестве в зимних сумерках, поддалась минутной слабости и заплакала. За этим и застал ее Мэтью, вошедший в кухню с фонарем в руках. Он уставился на нее с таким испугом, что Марилла рассмеялась сквозь слезы.

— Я думала об Ане, — объяснила она. — Она стала такой взрослой… и, наверное, в следующую зиму ее не будет с нами. Я буду по ней ужасно скучать.

— Она сможет часто приезжать домой, — утешил Мэтью, для которого Аня всегда оставалась маленькой бойкой девочкой, привезенной им из Брайт Ривер теплым июньским вечером четыре года назад. — К тому времени построят железнодорожную ветку до Кармоди.

— Это будет совсем не то, что иметь ее все время здесь, — вздохнула Марилла мрачно, решительно настроенная насладиться своим неутешным горем. — Но… мужчинам этого не понять!

Были и другие перемены в Ане, не менее значительные, чем физические. Так, она стала гораздо сдержаннее. Быть может, думала она еще больше, а мечтала столько же, сколько и прежде, но говорила явно меньше. Марилла отметила и это.

— Ты уже не щебечешь, как раньше, Аня, и не употребляешь и половины своих прежних высокопарных слов. Что это с тобой?

Аня покраснела и легко рассмеялась, опустив на колени книжку, которую читала, и мечтательно взглянула в окно, где набухшие красные почки плюща медленно раскрывались, соблазненные теплым весенним солнцем

— Не знаю… мне не хочется много говорить, — сказала она, в задумчивости подпирая подбородок указательным пальцем. — Приятней думать о своем милом и дорогом и таить мысли в душе, как сокровища. Мне не хочется, чтобы над ними смеялись или им удивлялись. И почему-то мне больше не хочется употреблять возвышенных оборотов. Даже грустно, что теперь, когда я выросла и могла бы ими пользоваться, у меня совсем нет желания это делать. В некоторых отношениях приятно быть почти взрослой, но… это не того рода удовольствие, какого я ожидала. Так многому нужно научиться, так много сделать и обдумать, что нет времени для пышных слов. Кроме того, мисс Стейси говорит, что короткие слова гораздо сильнее и выразительнее. Она требует, чтобы мы писали сочинения как можно более простым языком. Сначала это было трудно. Я так привыкла нагромождать все красивые пышные обороты, какие могла припомнить… а было их у меня в памяти без счета. Но теперь я и сама вижу, что чем проще, тем лучше.

— А что стало с вашим литературным клубом? Я уж давно от тебя ничего о нем не слышу.

— Литературного клуба больше не существует. У нас нет на это времени… мне кажется, он нам надоел. Какая это была глупая писанина о любви, убийствах, побегах и тайнах! Мисс Стейси иногда дает нам задание написать рассказ, но не разрешает писать ничего, кроме того, что могло бы случиться с нами в Авонлее. Она очень строго оценивает наши рассказы и требует от нас самих критического к ним подхода. Я и не думала, что в моих сочинениях так много недостатков, пока не начала сама их искать. Мне стало так стыдно, я хотела совсем бросить сочинять, но мисс Стейси сказала, что я могу научиться писать хорошо, если только привыкну быть своим самым суровым критиком. И я стараюсь.

— Осталось всего два месяца до вступительных экзаменов, — сказала Марилла. — Как ты думаешь, поступишь?

Аня задрожала.

— Не знаю. Иногда мне кажется, что все будет хорошо… но потом мне становится ужасно страшно. Мы учились так усердно, и мисс Стейси столько с нами занималась, но все равно мы можем не поступить. У каждого из нас своя Ахиллесова пята.[14]У меня, разумеется, геометрия, у Джейн — латынь, у Руби и Чарли — алгебра, а у Джози — арифметика. Муди Спурджен совершенно уверен, что срежется на истории Англии. Мисс Стейси собирается в июне устроить нам пробные экзамены, такие же трудные, как и предстоящие вступительные, и будет оценивать нас так же строго, чтобы мы получили представление о том, что нас ждет. Как я хотела бы, чтобы все уже было позади, Марилла! Мысль эта не дает мне покоя. Иногда я просыпаюсь среди ночи и думаю, что буду делать, если не поступлю.

— Ничего страшного, походишь еще год в школу и попытаешься поступить снова, — сказала Марилла спокойно.

— Ах, боюсь, что у меня не хватит твердости духа. Это было бы таким позором — провалиться, особенно если Гил… если другие поступят. А я всегда так нервничаю на экзаменах, что, боюсь, все перепутаю. Хорошо бы иметь нервы, как у Джейн Эндрюс! Ее ничто не выведет из равновесия.

Аня вздохнула и, оторвав взгляд от прелести весеннего мира, чарующего свежестью ветерка, голубизной неба и молодой зеленью сада, снова с головой погрузилась в чтение. Будут и другие весны, но Аня была убеждена, что если она не поступит в семинарию, то уже никогда не сможет насладиться ими вполне.

 

Глава 32

Список принятых опубликован

 

С концом июня пришло и окончание учебного года, и завершение периода правления миссис Стейси в авонлейской школе. В последний день Аня и Диана возвращались домой в самом печальном настроении. Красные глаза и мокрые носовые платки были убедительным свидетельством того факта, что прощальные слова мисс Стейси оказались не менее трогательными, чем слова мистера Филлипса в подобных обстоятельствах за три года до этого. У подножия поросшего елями холма Диана оглянулась на школьное здание и глубоко вздохнула.

— Кажется, будто всему конец, правда? — сказала она уныло.

— Тебе должно быть гораздо легче, чем мне, — ответила Аня, безуспешно пытаясь найти сухое место на своем носовом платке. — Ты снова вернешься в школу следующей зимой, а мне, вероятно, придется покинуть дорогую старую школу навсегда… разумеется, если мне повезет.

— Это будет совсем не то. Мисс Стейси не будет, тебя, Джейн и Руби, наверное, тоже. Мне придется сидеть одной, потому что я не соглашусь сидеть с кем-то другим после тебя. Ах, какое было замечательное время, правда, Аня? Но ужасно подумать, что все позади.

Две крупные слезы скатились по носу Дианы.

— Если бы ты перестала плакать, я бы тоже смогла остановиться, — сказала Аня умоляюще. — Стоит мне убрать платок, как я вижу, что у тебя глаза наполняются слезами, и снова от этого плачу. Как миссис Линд говорит: "Если вы не можете радоваться, радуйтесь, как можете". Но все же, мне кажется, я вернусь в школу в следующем году. Как раз сейчас одна из тех минут, когда я уверена, что не поступлю. И эта уверенность стала появляться пугающе часто.

— Ну что ты! Ты отлично себя показала на экзаменах, которые устроила мисс Стейси.

— Да, но на этих экзаменах я не нервничала. Но ты не можешь вообразить, какая ужасная холодная дрожь появляется здесь, возле сердца, Когда подумаю о настоящих экзаменах. И к тому же мой номер на экзаменах — тринадцать, а Джози Пай говорит, что это роковое число. Я не суеверна и знаю, что это не имеет значения. Но все-таки я предпочла бы не быть тринадцатой.

— Как бы я хотела быть там с тобой, — сказала Диана. — Мы замечательно провели бы время. Но я думаю, тебе придется зубрить целыми вечерами.

— Нет; мисс Стейси взяла с нас обещание совсем не заглядывать в учебники. Она говорит, что это нас только утомит и запутает и что мы должны выходить на прогулки, совсем не думать об экзаменах и рано ложиться спать. Это добрый совет, но боюсь, трудно будет ему следовать. Я думаю, всем хорошим советам трудно следовать. Присси Эндрюс говорила мне, что всю неделю, пока шли экзамены, она засиживалась далеко за полночь и зубрила изо всех сил; и я тогда решила, что буду сидеть, по меньшей мере, так же долго, как она. Как это мило со стороны твоей тети Джозефины, что она пригласила меня остановиться в Бичвуде, когда я буду сдавать экзамены.

— Ты напишешь мне из города, хорошо?

— Я напишу во вторник вечером и расскажу, как прошел первый день, — пообещала Аня.

— В среду весь день буду торчать на почте, — заверила Диана.

Аня уехала в город в следующий понедельник, а в среду Диана «торчала» на почте, как и было условлено, и получила следующее письмо.

"Дорогая моя Диана, — писала Аня. — Вот уже вечер вторника, и я пишу это письмо в библиотеке Бичвуда. Вчера вечером мне было ужасно грустно совсем одной в моей комнате, и я так жалела, что тебя нет со мной. Я не могла зубрить, потому что обещала мисс Стейси этого не делать, но было так же трудно удержаться и не открыть учебник истории, как прежде было трудно не начать читать повесть до того, как выучены уроки.

Сегодня утром за мной зашла мисс Стейси, и мы пошли в семинарию, забрав с собой по пути Джейн, Руби и Джози. Руби предложила мне потрогать ее руки: они были холодные как лед. Джози сказала, что я выгляжу так, будто всю ночь не смыкала глаз, и что она не верит, что у меня хватит сил выдержать весь курс учебы, даже если я и поступлю. Бывают моменты и даже периоды, когда мне кажется, что я не продвинулась в своих стараниях полюбить Джози Пай!

Когда мы пришли в семинарию, там были десятки учеников со всего острова. Первым, кого мы увидели, был Муди Спурджен, который сидел на лестнице и что-то бормотал себе под нос. Джейн спросила его, что же это такое он делает, а он сказал, что постоянно повторяет таблицу умножения, чтобы успокоить нервы, и чтобы его, Бога ради, не прерывали, потому что, если он остановится хоть на минуту, его снова охватит страх перед экзаменом и он забудет все, что знал, и только таблица умножения позволяет ему сохранить порядок в голове!

Когда нам назначили экзаменационные классы, мисс Стейси ушла. Мы с Джейн сидели рядом, и Джейн была так спокойна, что я ей позавидовала. Серьезной, положительной, здравомыслящей Джейн таблица умножения не нужна! Интересно, неужели я и выглядела так, как себя чувствовала, и было ли слышно на весь класс, как у меня колотилось сердце? Потом вошел какой-то мужчина и начал раздавать экзаменационные билеты по английской литературе. У меня похолодели руки и голова закружилась, когда я взяла мой билет. На один ужасный момент, Диана, я почувствовала себя точно так же, как четыре года назад, когда я спросила Мариллу, смогу ли я остаться в Зеленых Мезонинах. А потом все у меня в голове прояснилось, и сердце снова стало биться — я забыла сказать, что на мгновение оно совершенно остановилось! — потому что я поняла, что так или иначе, но с этим билетом я справлюсь.

В полдень мы пошли домой на обед, а потом снова вернулись на экзамен по истории. Билет по истории был довольно трудный, и я ужасно запуталась в датах. Но все-таки мне кажется, что сегодняшний день прошел неплохо. Но завтра, Диана, завтра — экзамен по геометрии! И как только подумаю об этом, у меня пропадает вся решимость не открывать моего Евклида.[15]Если бы я полагала, что таблица умножения мне поможет, то повторяла бы ее прямо с этой минуты и до завтрашнего утра.

Вечером я сходила повидать наших девочек. По пути мне попался Муди Спурджен, который рассеянно брел по улице. Он сказал, что, без сомнения, срезался по истории, что был рожден на мучение своим родителям, что вернется домой первым утренним поездом и что, во всяком случае, будет легче стать плотником, чем священником. Я постаралась подбодрить его и убедила остаться до конца, потому что будет нечестно по отношению к мисс Стейси, если он уедет. Иногда я жалею, что не родилась мальчиком, но когда я вижу Муди Спурджена, всегда радуюсь, что я девочка и к тому же не его сестра.

Когда я зашла в пансион, где живет Руби, у нее была истерика. Она обнаружила, что на экзамене по английской литературе сделала ужасную ошибку. Когда она немножко успокоилась, мы пошли в кафе и съели мороженое. Как мы жалели, что тебя нет с нами!

Ах, Диана, если бы только этот экзамен по геометрии уже был позади! Но, как говорит миссис Линд, солнце взойдет и зайдет независимо от того, провалюсь я по геометрии или нет. Это истина, но не особенно утешительная. Мне кажется, что я предпочла бы, чтобы оно не всходило, если я провалюсь!

Преданная тебе Аня".

Экзамен по геометрии и все остальные экзамены состоялись в положенный срок, и в пятницу вечером Аня вернулась домой, довольно утомленная, но с выражением триумфа на лице. Диана ждала ее в Зеленых Мезонинах, и встреча произошла так, будто они провели в разлуке долгие годы.

— Дорогая моя, как это замечательно — снова тебя увидеть! Мне эта неделя показалась вечностью! Ах, Аня, как твои успехи?

— Думаю, что довольно неплохо во всем, кроме геометрии. Не знаю, провалилась я по ней или нет; мне в сердце закрадывается неприятное предчувствие, что все-таки провалилась. Ах, как чудесно снова быть дома! Зеленые Мезонины — самый дорогой и прелестный уголок на свете!

— А как остальные сдали?

— Девочки утверждают, что провалились, но я думаю, все сдали неплохо. Джози говорит, что задание по геометрии было такое простое, что и десятилетний ребенок справился бы. Муди Спурджен по-прежнему думает, что срезался по истории, а Чарли — что провалился по алгебре. Но мы ничего по-настоящему не знаем и не узнаем, пока не опубликуют список принятых. А это будет только через две недели. Подумай только, жить две недели в таком томительном ожидании! Как я хотела бы заснуть и не просыпаться, пока все не окажется позади!

Диана знала, что бесполезно спрашивать, как дела у Гилберта Блайта, поэтому она только сказала:

— Ах, ты конечно поступишь. Не волнуйся!

— Я предпочла бы вообще не поступить, чем не оказаться одной из первых в списке! — вспыхнула Аня; этим она хотела сказать — и Диана это знала, — что успех будет неполным и окрашенным горечью, если ее имя в списке будет стоять после имени Гилберта Блайта.

Опасаясь такого исхода, Аня во время экзаменов напрягала все свои силы. То же делал и Гилберт. Они встречались на улицах много раз, даже не подавая вида, что знакомы, и каждый раз Аня поднимала голову чуточку выше и жалела чуточку сильнее, что не согласилась дружить с Гилбертом, когда он просил ее об этом, и клялась себе еще чуточку решительнее превзойти его на экзаменах. Она знала, что вся авонлейская школьная молодежь следит, кто из них окажется первым. Ей было известно, что Джимми Гловер и Нед Райт даже побились об заклад, а Джози Пай утверждала, что вне всякого сомнения Гилберт будет первым. И она чувствовала, что не вынесет унижения, если потерпит неудачу.

Но был у нее и другой, более благородный повод желать хорошего результата. Она хотела "пройти первой" ради Мэтью и Мариллы — особенно Мэтью. Мэтью объявил ей о своей уверенности, что она "заткнет за пояс весь остров". Конечно, Аня чувствовала, что даже в самых смелых мечтах было безрассудно питать такие надежды. Но она горячо желала оказаться, по меньшей мере, среди первых десяти, чтобы увидеть, как засияют гордостью добрые карие глаза Мэтью. Это, чувствовала она, будет поистине сладкой наградой за все ее тяжелые труды и упорную борьбу с не дающими простора воображению уравнениями и спряжениями.

В конце второй недели Аня тоже принялась «торчать» на почте в компании столь же взволнованных Джейн, Руби и Джози. Дрожащими руками они раскрывали шарлоттаунские ежедневные газеты, испытывая при этом не менее сильное волнение, чем во время самих экзаменов. Даже Чарли и Гилберт унижались до такой степени, что заглядывали на почту, и только Муди Спурджен решительно оставался в стороне.

— У меня не хватает мужества, чтобы ходить на почту и хладнокровно глядеть в газеты, — признался он Ане. — Я предпочитаю подождать, пока кто-нибудь вдруг не придет и не скажет мне, поступил я или нет.

Когда прошли три недели, а список так и не появился, Аня начала чувствовать, что не в силах дольше выносить это напряжение. У нее пропал аппетит и угас интерес к авонлейским делам. Миссис Линд возмущенно вопрошала, чего же еще можно ждать, когда во главе министерства образования стоит консерватор, и Мэтью, изо дня в день замечая бледность, подавленность и тяжелую походку Ани, возвращающейся домой с почты, начал серьезно подумывать, не следует ли ему на следующих выборах голосовать за либералов.

Но однажды вечером долгожданное известие пришло. Аня сидела у открытого окна своей комнаты, на время забыв об экзаменационных горестях и треволнениях мира и упиваясь красотой летних сумерек, напоенных сладковатым ароматом садовых цветов и шелестом волнуемых ветром тополей. На востоке небо над елями слабо вспыхивало розоватым отблеском закатного запада, и Аня мечтательно размышляла, не дух ли красок укрылся там за облаками, когда вдруг увидела Диану, мчавшуюся между елями, через бревенчатый мостик и вверх по склону, размахивая газетой, которую держала в руке.

Аня вскочила на ноги, сразу догадавшись, что было в этой газете. Список принятых опубликован! Голова у нее закружилась, а сердце больно забилось. Она была не в силах сделать и шага. Ей показалось, что прошел целый час, прежде чем Диана пролетела через переднюю, взвилась по лестнице и ворвалась в комнату, даже не постучав, — так велико было ее возбуждение.

— Аня, ты прошла! — закричала она. — Прошла самая первая… ты и Гилберт, оба… с одинаковыми баллами… но твоя фамилия первая! Ах, я так горжусь тобой.

Диана бросила газету на стол, а сама в изнеможении упала на Анину кровать; совершенно запыхавшаяся, она была не в силах говорить дальше. Аня зажгла лампу, рассыпав при этом весь коробок и израсходовав полдюжины спичек, прежде чем ее дрожащие руки смогли справиться с этой задачей. Наконец, она схватила газету. Да, она поступила — вот ее фамилия, в самом верху списка из двух сотен фамилий! Ради этой минуты стоило жить!

— Ты чудесно сдала, Аня, — тяжело дыша, вымолвила Диана, наконец оправившаяся настолько, что смогла сесть и заговорить. Аня же, с горящими от восторга глазами, не произнесла ни слова. — Папа только что привез газету из Брайт Ривер; еще и десяти минут не прошло… ее привезли вечерним поездом, а по почте она придет только завтра… и как только я увидела список, так сразу помчалась сюда как сумасшедшая. Вы все поступили, все без исключения! И Муди Спурджен… и все! Хотя он — условно по истории. Джейн и Руби тоже неплохо сдали, они в первой половине списка… и Чарли тоже. Джози еле прошла, у нее всего на три балла выше самого низкого. Но вот увидишь, она будет важничать, как будто оказалась первой. Мисс Стейси будет в восторге, правда? Ах, Аня, что чувствуешь, когда твое имя первое в списке принятых? Если бы я была на твоем месте, то сошла бы с ума от радости! Я даже сейчас почти без ума от счастья, а ты такая спокойная и холодная, как весенний вечер.

— У меня дух захватило! — сказала Аня. — Я хочу сказать сотню вещей и не могу найти слов. Я даже и не мечтала… нет, мечтала, но только один раз! Я позволила себе подумать один-единственный раз: "Что, если я буду первой?" — подумать с трепетом, потому что, ты понимаешь, это казалось таким тщеславием и самонадеянностью — предполагать, что я буду первой на острове. Подожди минутку, Диана. Я сбегаю в поле, скажу Мэтью. А потом мы пойдем по дороге и отнесем всем добрые вести.

Они поспешили на луг за амбары, где Мэтью метал сено в стога. Там же у калитки миссис Линд беседовала с Мариллой.

— Ах, Мэтью, — воскликнула Аня, — я поступила, и я первая… или одна из первых! Я не хвастаюсь, но я так благодарна судьбе.

— Ну вот видишь, я всегда говорил, — сказал Мэтью, с восторгом всматриваясь в список. — Я знал, что ты их всех запросто заткнешь за пояс.

— Ты отлично себя показала, Аня! Нужно отдать тебе должное, — сказала Марилла, стараясь скрыть свою огромную гордость за Аню от критического взора миссис Линд. Но эта добрая душа отозвалась сердечно:

— Я тоже думаю, что Аня молодец, и не собираюсь медлить с похвалой. Ты делаешь честь своим друзьям, Аня, вот что я смажу, и мы все тобой гордимся.

В ту ночь Аня, которая завершила этот восхитительный вечер недолгой, но серьезной беседой с миссис Аллан в доме священника, блаженно опустилась на колени у открытого окна в ярком сиянии луны и прошептала молитву, исполненную благодарности и горячих пожеланий, которая изливалась прямо из сердца. В молитве той была благодарность за прошлое и смиренная просьба о будущем, и, когда она заснула на своей белой подушке, сны ее были такими светлыми, яркими и красивыми, каких только можно желать в девичестве.

 

Глава 33

Концерт в гостинице

 

— Н епременно надень свое белое кисейное платье, Аня, — настойчиво советовала Диана.

Обе они находились в Аниной комнатке в мезонине. На сад еще только начинали опускаться сумерки — прелестные желтовато-зеленые сумерки под ясным, безоблачным, лазурным небом. Над Лесом Призраков висела большая круглая луна, которая медленно разгоралась, постепенно сменяя свое бледное свечение на ослепительный серебряный блеск. Воздух был полон сладких звуков летнего вечера — щебета засыпающих птиц, шелеста капризных ветерков, доносящихся издали голосов и смеха. Но в Аниной комнате шторы были опущены и горела лампа, там были заняты важным делом — туалетом.

Комнатка в мезонине имела теперь совсем другой вид, чем четыре года назад, когда Аня почувствовала, что нагота стен пронимает ее своим негостеприимным холодом до глубины души. Постепенно сюда закрались перемены, и Марилла согласилась на них безропотно, так что наконец комнатка превратилась в настоящее гнездышко, милое и уютное, какого только может пожелать юная девушка.

Бархатный ковер в пунцовых розах и пунцовые шелковые шторы — давние Анины мечты — разумеется, не воплотились в жизнь. Но ее мечты менялись по мере того, как она росла, и скорее всего, она и не жалела о несбывшемся. Пол был покрыт красивой циновкой, а занавески, мягкими складками спускавшиеся с высокого окна и чуть колыхавшиеся от легких дуновений ветерка, были из бледно-зеленого муслина. Стены отнюдь не были увешаны гобеленами из золотой и серебряной парчи, но оклеены со вкусом подобранными обоями, на которых были изображены цветущие яблоневые ветки, и украшены несколькими хорошими картинами, подаренными Ане миссис Аллан. Почетное место в комнате занимала фотография мисс Стейси, перед которой Аня в знак своего глубокого чувства всегда ставила свежие цветы. В этот вечер букет белых лилий разливал по комнате чуть слышный запах, словно аромат мечты. Не было здесь и "мебели красного дерева", ее заменяли выкрашенный в белый цвет шкафчик с книжками, плетеное кресло-качалка с подушками, туалетный столик, покрытый белой муслиновой салфеткой с оборками, старинное зеркало в золоченой раме с нарисованными на его верхней части пухлыми розовыми купидонами и фиолетовыми виноградными кистями, прежде украшавшее комнату для гостей, и низкая белая кровать.

Аня собиралась на концерт, который должен был состояться в гостинице Уайт Сендс. Концерт устраивали отдыхающие с целью сбора средств для шарлоттаунской больницы. Для участия в нем были приглашены молодые таланты со всей округи. Берта Сампсон и Перл Клэй из баптистского хора Уайт Сендс были приглашены петь дуэтом, Милтон Кларк из Ньюбриджа должен был исполнить соло на скрипке, Уинни Блэр из Кармоди собиралась спеть шотландскую балладу, а Лаура Спенсер из Спенсерваля и Анна Ширли из Авонлеи были приглашены декламировать.

Как некогда выразилась Аня, это была "эпоха в ее жизни", и вся она трепетала от восторга и волнения. Мэтью был на седьмом небе от радости и гордости по поводу чести, которой удостоилась его Аня, да и Марилла не отставала от него, хотя скорее умерла бы, чем признала это, и твердила, что не считает приличным, чтобы столько молодежи толкалось в гостинице без всякого надзора со стороны кого-нибудь из старших.

Аня и Диана должны были ехать на концерт вместе с Джейн Эндрюс и ее братом Билли в их четырехместной коляске. На концерт ехали также еще несколько юношей и девушек из Авонлеи. Должны были прибыть многочисленные слушатели из города, а после концерта исполнителей ожидал ужин.

— Ты действительно думаешь, что кисейное будет лучше всего? — спросила Аня с тревогой. — Мне кажется, что оно не такое красивое, как мое голубое в цветочек из муслина, и уж конечно не такое модное.

— Но оно тебе гораздо больше идет, — заявила Диана. — Оно такое мягкое, легкое и хорошо облегает фигуру. Муслин жесткий, и у тебя в нем такой вид, будто ты нарочно «вырядилась». А кисейное выглядит так, словно ты в нем и родилась.

Аня вздохнула и уступила. Диана благодаря замечательному вкусу начинала пользоваться репутацией знатока в вопросах одежды, и многие искали ее совета. Сама она в этот вечер выглядела прелестно в платье ярко-розового цвета — цвета, от которого Ане навсегда пришлось отказаться. Но Диана не принимала участия в концерте, а потому ее внешность имела гораздо меньше значения. Все ее старания были обращены на Аню, которая, как провозгласила Диана, должна была, к чести Авонлеи, быть одета и причесана с королевским вкусом.

— Вытяни эту оборку чуточку побольше… вот так; давай я завяжу пояс; теперь туфли. Я хочу заплести тебе две толстые косы, поднять их и перевязать посередине большими белыми бантами… нет, не выпускай этот локон на лоб… просто сделай мягкий пробор. Из причесок, какие ты делаешь, эта идет тебе больше всего, и миссис Аллан говорит, что с таким пробором ты выглядишь как мадонна. Эту маленькую розочку я приколю тебе над ухом. У меня на кусте была всего одна, и я берегла ее для тебя.

— Как ты думаешь, надеть мне на шею нитку жемчуга? — спросила Аня. — Мэтью привез ее мне из города на прошлой неделе. И я. знаю, ему было бы приятно увидеть, что я ее надела.

Диана выпятила губки, склонила свою черную головку набок с критическим видом и наконец высказалась в пользу жемчуга, который вследствие этого обвил стройную молочно-белую Анину шейку.

— Есть что-то стильное в тебе, Аня, — сказала Диана с независтливым восхищением. — У тебя такая чудесная посадка головы. Я думаю, это из-за твоей фигуры. Я просто коротышка. Я всегда этого боялась, но теперь знаю, что такой и останусь. Ничего не поделаешь, придется с этим смириться.

— Но зато у тебя такие ямочки, — сказала Аня, глядя на хорошенькое оживленное лицо, склонившееся над ней, и любовно улыбаясь. — Прелестные ямочки, как углубления в креме. Я оставила всякие надежды когда-нибудь обрести ямочки. Моя мечта о них никогда не сбудется, но так много моих желаний исполнилось, что я не должна роптать… Ну, теперь я готова?

— Вполне готова, — заявила Диана. В эту минуту на пороге появилась Марилла, все та же сухопарая фигура с еще более седыми волосами и не менее угловатая, чем прежде, но с гораздо более мягким выражением лица. — Заходите и посмотрите на нашу чтицу, Марилла. Ну, не прелесть ли?

Марилла не то фыркнула, не то что-то проворчала.





Рекомендуемые страницы:


Читайте также:

  1. H) Такая фаза круговорота, где устанавливаются количественные соотношения, прежде всего при производстве разных благ в соответствии с видами человеческих потребностей.
  2. А прилежный человек, увидев льва на улице, не станет кричать об этом, а пойдет к своей цели другим путем, той дорогой, где льва нет.
  3. А то, что есть, — это единственное подлинное имя Бога. Это не цель где-то еще; это всегда доступно, просто вы не доступны этому.
  4. Авторы Библейской Концепции заложили мысль о «десятине» и терпимости, потому что знали, где десятина, там рабство и без терпимости никак нельзя.
  5. В природе ацетилен не встречается.
  6. В школе, где ты учишься, преподают предмет “Экология”?
  7. В. Руководитель. ЛПУ, где выявлен больной
  8. Вам предстоит войти в свою собственную уединенность, в свою собственную субъективность, в самый центр своего существа, где ничто не шелохнется и все абсолютно неподвижно.
  9. Взаимосвязь программ есть принцип совершенных установок бытия, где параллельность развития объёмов сохраняет и содержит ряд прогрессий с общим объединяющим коэффициентом существования.
  10. Воскресение мёртвых: как, где, когда, и зачем?
  11. Встречается ли одержимость сегодня?
  12. Встречается с нами каждый день




Последнее изменение этой страницы: 2016-05-30; Просмотров: 260; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2021 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.025 с.) Главная | Обратная связь