Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии 


Проблематика, особенности конфликта, система образов драмы А. П. Чехова «Вишневый сад».




 

«Вишневый сад» стал чеховским завещанием. За восемь месяцев до приближающейся смерти он пошлет пьесу в московский Художественный театр, за полгода будет присутствовать на ее премьере, за месяц, накануне в Баденвейлер, появится отдельное издание. Распространенное мнение о пьесе, вскоре после ее публикации, высказал Владимир Галактионович Короленко: «Вишневый сад» покойного Чехова вызвал уже целую литературу. На этот раз свою тоску он приурочил к старому мотиву – дворянской беспечности и дворянского разорения. И потому, впечатление от пьесы значительно слабее, чем от других чеховских драм, не говоря о рассказах. И не странно ли, когда целое поколение успело родиться и умереть после катастрофы, разразившейся над тенистыми садами, уютными парками и задумчивыми аллеями, нас вдруг опять приглашают вздыхать о тенях прошлого, когда-то наполнявших это нынешнее запустение. Право, нам нужно экономить наши вздохи. Так и пошло: крепостническое разорение, бедные имения, молодое поколение».

Острее всего чеховскую проблему поставил начитавшийся учебников безвестный школьник: «Чехов, одной ногой стоя в прошлом, другой приветствовал будущее». Первый парадокс «Вишневого сада» в том, что практически все персонажи не укладываются в привычные театральные и литературные амплуа, постоянно выпадают из своих социальных ролей: Раневская и Гаев даны вне тургеневской или толстовской поэзии усадебного быта. Но сатирическая злость и безнадежность взгляда на героев такого типа, характерная для Салтыкова-Щедрина, здесь тоже отсутствует. «Владеть живыми душами – ведь это переродило всех вас, живших раньше и теперь живущих…», - обвиняет Петя Трофимов. Но помилуйте! Кем и чем владеет Раневская? Она не способна справиться даже с собственными чувствами.

Еще меньше на роль обладателя может претендовать ее брат, проевший свое состояние, по собственному признанию, на леденцах: «Я, Ермолай Алексеич, так понимаю: Вы богатый человек, будете скоро миллионером. Вот как в смысле обмена веществ нужен хищный зверь, который съедает все, что попадается ему на пути, так и ты нужен», - клеймит тот же Трофимов уже Лопахина. Но это сиюминутное мнение, ему трудно поверить. Чуть позднее, в «хищном звере» Трофимов заметит уже иное: «У тебя тонкие нежные пальцы, как у артиста, у тебя тонкая нежная душа». В письме же Чехов выразится совсем определенно: «Лопахина надо играть не крикуну. Не надо, чтобы это непременно был купец. Это мягкий человек». Чеховский купец, таким образом, был задуман вне традиций Островского или Салтыкова-Щедрина.

И сам «вечный студент» и «облезлый барин» Петя Трофимов, с его грезами о светлом будущем, и «Россией-садом» далек от привычных канонов изображения нового человека в любом роде – тургеневском, романом о новых людях или горьковском, вроде Нила в «Мещанах». Внешне в пьесе сталкиваются не социальные типы, а социальные исключения. Индивидуальное в чеховских героях: причуды, капризы, психологические тонкости явно важнее, чем социальные маски, которые они порой с удовольствием напяливают друг на друга. В «Вишневом саде» сквозь причуды и случайности индивидуальных реакций, сквозь паутину слов проступает железный закон социальной необходимости, неслышная поступь истории. Да, Раневская и ее брат добры, обаятельны и лично не виновны в тех грехах крепостничества, которые приписывает им «вечный студент». И все-таки, в кухне людей кормят горохом, остается умирать в доме «последний из могикан» - Фирс, и лакей Яша предстает как омерзительное порождение именно этого быта. Да, Лопахин – купец с тонкой душой и нежными пальцами. Он рвется, как из смирительной рубашки, из предназначенной ему роли: убеждает, напоминает, уговаривает, дает деньги взаймы. Но, в конце концов, он делает то, что без лишних размышлений и метаний совершил щедринский Колупаев или Разуваев, становится топором в руках судьбы – покупает и рубит вишневый сад, «прекрасней которого нет на свете». А лысеющий «вечный студент», голодный, бесприютный, однако полный неизъяснимых предчувствий, все-таки уводит за собой, как в последнем чеховском рассказе, еще одну невесту. Глядя в будущее, он никак не может отыскать свои рваные калоши, как старый философ, свалившийся в яму, потому что рассматривал звезды над головой.

Так, уходя от прямолинейной социальности, Чехов в конечном итоге, подтверждает логику истории: мир меняется, сад обречен, и не один добрый купец не способен ничего изменить – на всякого Лопахина найдется свой Дериганов. Но не это оказывается главным в странной чеховской комедии. За старыми мотивами, в глубине простой, обыкновенной и скучной истории о дворянском разорении, смене собственника, таится иной «замысел упрямый, идет другая драма». Своеобразие чеховского конфликта наиболее глубоко и точно определил в свое время Александр Павлович Скоптын. Драматически-конфликтное положение у Чехова состоит не в волевой направленности разных сторон, а в объективно вызванных противоречиях, перед которыми индивидуальная воля бессильна. И каждая пьеса говорит: виноваты не отдельные люди, а все имеющееся сложение жизни в целом. Развивая эту идею, обычно говорят о внешнем и внутреннем действии, внешнем и внутреннем сюжете чеховских рассказов и пьес. Многочисленные протекающие темы, лейтмотивы, сопоставления, переклички «Вишневого сада» образуют прихотливый, но в высшей степени закономерный узор. Не случайно часто пишут не только о повествовательности чеховской драмы, но и о ее лирической природе, музыкальной структуре. Действительно, принцип повтора, регулярного напоминания и возвращения здесь почти так же важен, как и в стихах.



Свою постоянную тему имеет едва ли не каждый персонаж: без конца жалуется на несчастья Епиходов, лихорадочно ищет деньги Симеонов-Пищик, трижды упоминает телеграммы из Парижа Раневская, несколько раз обсуждаются отношения Вари и Лопахина, вспоминают детство Гаев, Раневская, Шарлотта, Лопахин. Но больше всего герои рассуждают об уходящей, ускользающей жизни. Главное, невидимое лицо в чеховских пьесах, как и во многих других его произведениях – беспощадно уходящее время. Эта формулировка Марии Александровны Каллаш очень нравилась Бунину, вообще-то чеховских пьес не любившему. Судьба человека в потоке времени – так лирически абстрактно, но кажется точно, можно определить внутренний сюжет «Вишневого сада». Действительно, пьеса переполнена временными указаниями, ориентирами, звонками, сигналами. Вот хронометраж первого действия: на два часа опаздывает поезд, пять лет назад уехала из имения Раневская, о себе, пятнадцатилетнем, вспоминает Лопахин, собираясь в пятом часу ехать в Харьков и вернуться через три недели, он же мечтает о дачнике, который через двадцать лет размножится до необычайности, а Фирс вспоминает о далеком прошлом - лет сорок-пятьдесят назад. И снова Аня вспомнит об отце, который умер шесть лет назад, и маленьком брате, утонувшем через несколько месяцев, а Гаев объявит о себе, как о человеке восьмидесятых годов, и предложит отметить столетие «многоуважаемого шкафа». И сразу же будет названа роковая дата торгов – 22 августа

Время персонажей имеет разную природу. Оно измеряется минутами, месяцами, годами, то есть имеет разные точки отсчета. Время Фирса почти баснословно. Оно все в прошлом и, кажется, не имеет твердых очертаний - «живу давно». Лопахин мыслит сегодняшней точностью часов и минут. Время Трофимова все в будущем. Оно столь же широко и неопределенно, как и прошлое Фирса. Оказываясь победителями или побежденными во внешнем сюжете, герои «Вишневого сада» резко сближаются в сюжете внутреннем. В самые, казалось бы, неподходящие моменты посреди бытовых разговоров они наталкиваются на непостижимый феномен жизни человеческого бытия. Их слова, простые, как мычание, в них нет ничего мудреного, никакой особой философии времени, если подходить к ним с требованием объективной драматической логики. Но в них есть иное – глубокая правда лирического состояния, подобная тоже простым пушкинским строчкам: «Летят за днями дни, и каждый час уносит частичку бытия. А мы с тобой вдвоем предполагаем жить и, глядь, как раз умрем». Практически каждому персонажу, даже самому нелепому, кроме нового лакея Яши, постоянно и безмерно довольного собой, дан в пьесе момент истины, трезвого осознания себя. Оно, это осознание, болезненно. Ведь речь идет об одиночестве, неудачах, уходящей жизни и упущенных возможностях. Но оно и целительно, потому что обнаруживает за веселыми водевильными масками живые страдающие души.

Чеховских героев любили называть «хмурыми людьми» по заглавиям и сборникам конца восьмидесятых годов. Может быть, более универсальным и точным оказывается другое их определение – «нервные люди». В русских толковых словарях слово «нервный» появилось в начале девятнадцатого века, но литературе оно практически неведомо. У Пушкина «нервный» встречается только однажды, да и то в критической статье, еще по разу «нервы» в письме и «нервический» в «Неоконченном романе в письмах». Нервность – вполне периферийная черта мира Пушкина и его современников, лишь изредка мелькающая в характеристике отдельных персонажей, скажем, сентиментальной барышни. Сам же мир, в котором существуют герои Пушкина, Гоголя, потом Тургенева, Гончарова, Толстого может быть трагичен, но стабилен, устойчив в своих основах. И вдруг все вздрогнуло, поплыло под ногами. Крик, истерика, припадок стали не исключением, а нормой. «Как все нервны, как все нервны»,- ставит диагноз доктор Дорн в «Чайке». «Он чувствовал, как его полубольным, издерганным нервам, как железо магниту, отвечают нервы этой плачущей вздрагивающей девушки» - описывается любовь героев «Вишневого сада». Нервность – мера художественного мира доктора Чехова. В «Вишневом саде» она становится всеобщей формой существования, входит в состав атмосферы пьесы. Доминантой, душой, сердцем «Вишневого сада» оказывается как раз атмосфера зыбкости, неустойчивости, нервности, «жизни враздробь»: «Руки трясутся. Я в обморок упаду» - Дуняша. «Я не спала всю дорогу. Томило меня беспокойство» - Аня. «Я не переживу этой радости» - Раневская. «А у меня дрожат руки : давно не играл на бильярде» - Гаев. «Сердце так и стучит» - Варя. «Погодите господа, сделайте милость, у меня в голове помутилось, говорить не могу…» - Лопахин.

 

Центральный персонаж чеховской комедии, выпадающий из всеобщей атмосферы нервности и «жизни враздробь» все-таки существует, хотя замечают его далеко не всегда. Уже Короленко, отзыв которого мы цитировали, увидел особое место этого персонажа в чеховской комедии. «Главным героем этой последней драмы, ее центром, вызывающим, пожалуй, и наибольшее сочувствие, является вишневый сад, разросшийся когда-то в затишье крепостного права, и обреченный теперь на сруб, благодаря неряшливой распущенности, эгоизму и неприспособленности к жизни эпигонов крепостничества»,- сказал Короленко. Когда-то, в конце восьмидесятых годов, Чехов сделал главным героем своей повести «степь, которую забыли». Людские судьбы в повести проверялись природой. Пейзаж оказывался важнее жанра. Аналогична структура последней комедии. Совпадает даже поэтика заглавия, выдвигающая на первый план центрального героя – степь, вишневый сад. Как и другие персонажи, вишневый сад принадлежит двум сюжетам. Даны его эмпирические, бытовые приметы: в окне дома видны цветущие деревья, когда-то с него собирали большие урожаи, про него написано в энциклопедии, в конце его рубят веселые дровосеки. Но в сюжете внутреннем, сад превращается в простой и, в то же время, глубокий, охватывающий символ, позволяющий собрать в одно целое разнообразные мотивы пьесы, показать характеры вне прямого конфликта. Именно вокруг сада выстраиваются размышления героев о времени, о прошлом и будущем. Именно он провоцирует самоисповедальные монологи, обозначает поворотные точки действия. Аня: «Я дома! Завтра утром встану, побегу в сад…». Лопахин: «Местоположение чудесное, река глубокая. Только, конечно, нужно поубрать, почистить…например, скажем, снести старые постройки, вот этот дом, который уже никуда не годится, вырубить старый вишневый сад…». Любовь Андреевна: «Вырубить? Милый мой, простите, вы ничего не понимаете. Если во всей губернии есть что-нибудь интересное, даже замечательное, так это только наш вишневый сад». Лопахин: «Замечательного в этом саду только то, что он очень большой». Гаев: «Сад весь белый. Ты не забыла, Люба? Вот эта длинная аллея идет прямо, прямо, точно протянутый ремень, она блестит в лунные ночи. Ты помнишь? Не забыла?» Трофимов: «Вся Россия наш сад. Земля велика и прекрасна, есть на ней много чудесных мест». Лопахин: «Приходите все смотреть, как Ермолай Лопахин хватит топором по Вишневому саду, как упадут на землю деревья! Настроим мы дач, и наши внуки и правнуки увидят тут новую жизнь...» Любовь Андреевна: «О мой милый, мой нежный, прекрасный сад!.. Моя жизнь, моя молодость, счастье мое, прощай!.. Прощай!».

Чеховский образ вызвал суровую отповедь Бунина, считавшим себя большим специалистом по усадебной культуре. Автор «Антоновских яблок» прочел только внешний сюжет чеховской пьесы и упрекнул Чехова в неточности: «Вопреки Чехову, нигде не было в России садов сплошь вишневых. В помещичьих садах бывали только части садов и, даже очень пространные, где росли вишни, и нигде эти части не могли быть, опять-таки вопреки Чехову, как раз возле господского дома. И ничего чудесного не было и нет в вишневых деревьях, совсем не красивых, как известно, корявых, с мелкой листвой, с мелкими цветочками в пору цветения, вовсе непохожими на то, что так крупно, роскошно цветет как раз под самыми окнами господского дома» <…> в Художественном театре. «С появлением чеховской пьесы, - возразил современный режиссер Анатолий Эфрос, - эта бунинская правда, а может быть, он в чем-то и прав, перестала казаться правдой. Теперь такие сады в нашем сознании есть. Даже если буквально таких и не было». Вишневый сад подобен Москве «Трех сестер» - туда нельзя попасть, хотя он за окном. Это место снов, воспоминаний, упований, безнадежных надежд. Второй ключевой символ пьесы – звук лопнувшей струны. Кажется, впервые эта струна появилась у Гоголя в «Записках сумасшедшего»: «Сизый туман стелется под ногами, струна звенит в тумане. С одной стороны море, с другой – Италия. Вон и русские избы виднеют. Дом ли то мой синеет вдали». Параллели чеховскому образу находят в разных местах: у Гейне, Дельвига, Тургенева, Куприна, в русских переводах «Гамлета». Но ближе всего к Чехову оказывается, все-таки, Толстой. В эпилоге «Войны и мира» речь идет о сломе эпох, конце одного и начале другого исторического витка. Пьер Безухов рассуждает: «Что молодо, честно, то губят. Все видят, что это не может так идти, все слишком натянуто и непременно лопнет». И чуть дальше: «Когда вы стоите и ждете, что вот-вот лопнет эта натянутая струна, когда все ждут неминуемого переворота, надо как можно теснее и больше народа взяться рука с рукой, чтобы противостоять общей катастрофе». Вот она и лопнула, эта натянутая струна, хотя в финале чеховской пьесы этого никто, кроме автора, не расслышал. Общая катастрофа воспринимается героями как личная неудача или удача.

Если вишневый сад – смысловой центр изображенного мира, то звук лопнувшей струны – знак, символ его конца. Причем, во всей его тотальности, без успокоительного деления на грешников и праведников, правых и виноватых. Герои, практически все, бегут от настоящего. И это приговор ему. Но, с другой стороны, гибель вишневого сада, конечно в разной степени, приговор тем людям, которые не смогли или не захотели спасти его. В начале двадцатого века Чехов угадывает новую форму человеческого существования. Расставание с тенями прошлого, потеря дома, гибель сада, выход на большую дорогу, где ожидает пугающее будущее и «жизнь враздробь». Покинутый дом – потерянный рай: «Жизнь-то прошла, словно и не жил» «и от судеб защиты нет». «Слышится отдаленный звук точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный. Наступает тишина, и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву». Занавес. Так кончается чеховская комедия.

Через пятнадцать лет литератор, по-свойски называвший Чехова «нашим Антошей Чехонте», в своей «Божественной комедии» заменил звук струны грохотом железа и опустил над русским прошлым свой занавес. «С лязгом, скрипом, визгом опускается над русской историей железный занавес. Представление окончилось, публика встала. Пора одевать шубы и возвращаться домой. Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось», - Василий Розанов «Апокалипсис нашего времени».

 





Рекомендуемые страницы:


Читайте также:



Последнее изменение этой страницы: 2016-05-30; Просмотров: 1053; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2021 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.01 с.) Главная | Обратная связь