Архитектура Аудит Военная наука Иностранные языки Медицина Металлургия Метрология
Образование Политология Производство Психология Стандартизация Технологии 


II. НЕ «ДРУГОЙ», А «НЕ ТАКОЙ»




Рефлексия по поводу «другого», имеющего конститу­тивный характер, исходит из теории высказывания и под влиянием психоанализа (область бессознательного) претер­певает некоторое расширение, затрагивая проблему субъек­та, которая тесно связана с проблемой идеологии (не-зна- ния) Существует общий принцип речевой деятельности, в настоящее время мало учитываемый в различных дисципли­нах, согласно которому присутствие «другого» объявляется составной частью речи любого субъекта, это принцип диа- логии

Диалогия, вначале понимаемая в широком смысле, только как беседа, затем осмысленная более глубоко в тео­ретическом плане, как взаимодействие, и даже понимаемая иногда как противостояние, в конце концов заключила рефлексию о языке в очень тесные рамки

Теперь не может быть и речи об одиночестве и бескон­трольности в речи связь с «другим» все регулирует, все за­полняет, все объясняет, будь то субъект или смысл

Нам бы хотелось сделать ряд оговорок относительно «всемогущества» концепта диалогии, а тем самым и относи­тельно самой концепции высказывания или, я бы сказал, чрезмерной экспансии этого понятия

В теории дискурса имеется концепт, который придал большую специфичность упомянутым понятиям, это кон­цепт «гетерогенности» (A u t h i е г 1984)

Конститутивная гетерогенность означает, что «в субъ­екте, в его дискурсе в качестве конститутивного начала присутствует Другой» (там же) Идея заключается в том, что субъект речи детерминирован своей связью с внешним миром, это децентрализованный, расщепленный субъект, причем расщепление имеет структурный или структурирую­щий характер Явная гетерогенность есть нечто иное, ее формы таковы, что нарушают очевидную уникальность нити дискурса, поскольку с их помощью происходит вклю­чение «другого» Эти формы представляют собой «сделку с центробежными силами, силами распада, конститутивной гетерогенности, они создают, при неосознанности послед­ней, такую репрезентацию высказывания, которая, будучи иллюзорной, представляет собой необходимое средство поддержания дискурса» (там же) С их помощью субъект предстает как человек, сохраняющий в «своей» речи власть над тем, что принадлежит ему и другому

Как пишет упомянутый автор, «на "это-говорит" кон­ститутивный гетерогенности субъект отвечает с помощью "как-говорит-другой" и "если-можно-так-выразиться" явной гетерогенности» (там же)

Будучи сформулированной таким образом, гетероген­ность делает видимым (явно обнаруживаемым) то, что в перспективе дискурса соответствует «высказываемому»

В анализе дискурса высказываемое определяется в от­ношении субъекта связью между различными дискурсными формациями (ДФ)

Каждая дискурсная формация определяет то, что может и должно быть сказано в зависимости от позиции субъекта в определенных обстоятельствах Комплекс дискурсных формаций в целом определяет универсум «высказываемого» и специфицирует границы речи, разные для разных субъек­тов, занимающих те или иные позиции (отсылающие к раз­личным ДФ)

Эта совокупность ДФ отсылает текст к его внешнему окружению, тек связи с интердискурсом2, с Другим То, что мы называем интердискурсом, определяется именно как комплекс дискурсных образований с доминантой Он пред­ставляет собой область «знания», памяти о дискурсных об­разованиях Именно в «н/иердискурсе конституируется речь, понятие же ннтрядискурса относится не к конституи- рованию, а к формулированию, тек реальному производст­ву конкретной и детализированной дискурсной последова­тельности, в связи со специфическим контекстом

Связь интрадискурса с интердискурсом отсылает речь субъекта к конституирующему Другому (интердискурс па­мять о смысле, повторяемость) мы употребляем в речи слова, которые уже имеют смысл

Именно здесь мы усматриваем проблему гетерогеннос­ти, вернее, различия

Хотя понятие гетерогенности в том виде, в каком оно сформулировано у Ж. Отье, ставит под сомнение понятие высказывания и его иллюзорных эффектов, оно представля­ет собой такое понятие, которое имеет больше отношений к «формулированию» (ср.: Courtine 1982), чем к «кон- ституированию» смысла, т.е. к историчности дискурса в широком смысле слова (интердискурс). А нас интересует именно этот параметр. Это одна из причин того, почему мы предпочитаем понятию гетерогенности понятие различия.



В концепции Ж. Отье гетерогенность предстает скорее как смешение (а + Ь), причем а и Ъ различны и выделимы (определенным образом данные и гомогенизируемые). Ил­люзия субъекта в том, что именно он порождает смысл, имеет лингвистические маркеры, которые позволяют вос­становить процесс его создания. Возможность «объясне­ния» есть в значительной мере следствие восстановления го­могенности. Несмотря на теоретический скачок, понятие ге­терогенности сосуществует с парадигматическим понимани­ем языкового как ядерного: визуальность, единство

Для нас существует только комбинация at, начало ее восстановить нельзя. Нам даны только результаты. Невоз­можно выделить элементы как отдельные компоненты (а и Ь)\ они реконструируются с помощью совокупности различ­ных дискурсных формаций. Следовательно, иллюзия может быть высказана только с помощью теории, а не с помощью маркеров, ведь конститутивная гетерогенность не поддается репрезентации, ибо она составляет цель интердискурса.

Кроме того, в понятии гетерогенности не учитывается природа связи между различающимися сущностями. Мы ут­верждаем, что это происходит в результате компромисса данного понятия с высказыванием. Когда вводится понятие высказывания, тем самым исключается понятие противоре­чия, редуцируется значимость истории и некоторым обра­зом воспроизводится расщепление с одной стороны, систе­матичность, с другой — мрак и отсутствие порядка

Однако в работе Ж. Отье происходит значительное из­менение способа рассмотрения высказывания, ибо гетеро­генность связана с «высказываемым», а не только с «грам­матическим». Кроме того, она неизбежным образом прида­ет речевой деятельности субъекта иллюзорность, являю­щуюся составной частью его способа высказывания. Она обусловливает наличие значительной врезки в высказывае­мом: не то, что не говорится (не-сказанное, по О. Дюкро), а речь другого субъекта в речи первого.

Эти изменения имеют фундаментальный характер, хотя они недостаточны для того, чтобы в рамках проблемы раз­личия можно было анализировать то, что мы рассматрива­ем, в частности, под рубрикой молчания. Для нас говорить означает то, что по-французски можно назвать «inter-dire»: а) говорить среди других слов (это и есть гетерогенность), но также и б) запрещать, заглушать другие слова (это и есть, собственно, то, что мы называем молчанием). Послед­нее понятие растворяется в понятии гетерогенности.

В перспективе нашего анализа можно говорить о сово­купности «прозрачностей» (очевидностей, эффектов дискур­са), которые пронизывают производство смыслов и субъек­ты в их отношении к другому; парадоксальным результа­том этого является затемненность границ между смыслами и субъектами.

Отсюда важное методологическое значение понятия парафразы; с его помощью можно наблюдать связь между различными субъектами как в пределах одних и тех же дис- курсных формаций, так и между различными дискурсными формациями, поскольку все они связаны между собой отно­шением парафразирования.

Различие заключается в отталкивании одного от друго­го. Оба субъекта находятся в одном пространстве, и их связи мы можем постичь в движении от одного к другому. Нельзя сказать, что один субъект — это модель, а дру­гой — копия. Речь не идет о том, чтобы одного рассматри­вать первым, а другого — вторым (иерархически и регуляр­но); речь не идет также о том, чтобы рассматривать два одинаковых субъекта, четко отделенных друг от друга, су­ществующих каждый сам по себе.

Совокупность парафраз задает (относительные) рассто­яния между смыслами в различных, связанных между собой дискурсных образованиях. Посредством парафраз смыслы (и субъекты) сближаются друг с другом и удаляются друг от друга. Они смешиваются и различаются.

Вот что происходит, если субъект, сконцентрирован­ный в самом себе, вместо того чтобы рассматривать себя как объект референции (при производстве смысла), мыслит себя как совокупность связей между различными дискурс­ными формациями.

Концепт гетерогенности определенным образом приру­чает понятие различия, ибо он предопределяет слияние-сме- шение различных субъектов. Это невозможно сделать с по­нятием различия, как мы его мыслим, например, в связи с дискурсом колонизации в его различных дискурсных фор­мациях.

Смыслы циркулируют. Процессы их производства об­наруживаются через совокупности парафраз и дискурсных формаций. Включить тот или иной смысл в связь различ­ных дискурсных формаций, найтн его место, выявить спо­соб его означивания — вот в чем заключается работа ана­литика дискурса

Если принять во внимание, что связь с инаковостью, вовсе не являясь прямой, однозначной и ясной, ведет к сме­шению-слиянию и дезорганизации субъектов, то можно себе представить, каких теоретических и аналитических усилий требует эта работа. Поэтому первейшей задачей аналитика является показ дез-организации отношений между «я» и «ты».

He-коммуникации, которая, по утверждению Пешё, также является конститутивной для речевой деятельности, соответствует процесс отождествления, функция неполноты субъекта и смысла. Этот процесс приводит к дез-организа­ции этого отношения, ибо оно относится к разряду бессо­знательных и идеологических явлений.

Для этих отношений характерна не-контролируемость. И не-контролируемости, дез-организации, диф-фузии и сли­янию-смешению соответствует, на мой взгляд, не гетероген­ность, а различие: молчание (а не имплицитность) как со­ставная часть коммуникации, когда метафора получает статус не отклонения, а того места, в котором (циркули­рующий) смысл необходимо присутствует, и, наконец, пара­фраза как матрица, в которой один субъект отсылает к дру­гому, но при отсутствии первоначального места возникно­вения смысла, его надежного прибежища. Смысл не имеет начала. Нельзя обнаружить начало смысла ни в субъекте (онто), ни в истории (фило). Есть только эффекты смысла.

Как мы уже сказали, чтобы уяснить себе внешнее окру­жение, в котором конституируется дискурс, необходимо по­нять связи между дискурсными формациями. Эти связи, репрезентирующие связь с внешним окружением, относятся к интердискурсу; последний определяется как место консти- туирования смыслов, вертикальность (сфера памяти) гово­рения, которая проявляется в виде пре-конструктов в виде «уже-сказанного».

Можно сказать, что связь между дискурсными форма­циями «спаяна» существованием интер дискурса. И внешнее окружение, которое мы рассматриваем как конститутивное, получает свое определение лишь в зависимости от интер­дискурса, вернее, способ существования этого внешнего ок­ружения определяется интердискурсом.


внешнее окружение
интердискурс

\ДФ! / ДФ2/

т


 

 


Таким образом, существует связь между границами различных дискурсных формаций, которая свидетельствует о наличии связи дискурса с соответствующим внешним ок­ружением. Это находит свое проявление в интердискурсе и его способе функционирования (пре-конструкты), который в свою очередь свидетельствует о присутствии интердискур­са (уже-сказанного) в интрадискурсе, представляющем собой последовательность, которая реализуется (формули­руется) в действительности.

Таково направление рефлексии, в котором мы осмы­сливаем проблему гетерогенности и различия, всякий дис­курс свидетельствует о своей связи с другими дискурсами (которые он исключает, включает или предполагает и т.д.) и с интердискурсом (который его определяет).

Посмотрим теперь, что происходит, когда мы анализи­руем смысл в его связи:

а) с природой процесса его производства;

б) с пространством;

в) со временем.

а) Природа процесса производства смысла — ив этом заключается один из наших принципов с самого начала наших размышлений по поводу А. Д., — эта природа состо­ит в связи между «парафразой» и «полисемией», говоря иным языком, между «одним и тем же» и «различным» («другим»). Только теперь на первый план выступает не одна напряженность между этими двумя процессами, но и их смешение-слияние. Темные и прозрачные, смешанные или комбинированные, диффузные или дисперсные, эти процес­сы становятся неразличимыми. Иногда «одно и то же» н «различное» в дискурсе различить невозможно.

б) Пространство, в котором простираются смыслы, есть пространство множественности, широты, но также и усеченности; один смысл развертывается в другом, в дру­гих; или же он запутывается в самом себе и не может осво­бодиться от себя. Он дрейфует. Он теряется в самом себе или умножается.

в) Что касается времени, то здесь речь идет о мгнове­ниях. Смысл нельзя приклеить. Он нестабилен, все время
блуждает. Смысл не имеет длительности. Долго существует лишь его «каркас», фиксируемый и увековечиваемый при своей институционализации. Сам же смысл блуждает по разным местам.

Здесь мы возвращаемся к различению копия / подобие. Копия — это то же самое, начиная с его истоков. Подо­бие — это неисчерпаемое различие. Конкретная ситуация означивания, в которой взаимодействуют смысл и его уд­воение: не-различение, не-значимость, не-дисциплинирован- ность, не-постоянство.

При таком подходе смысл в значительной мере не-кон- тролируем В таком случае одной из форм его контроля яв­ляются такие дискурсы, как дискурс открытий. Здесь функ­ционирование парафразы и метафоры лежит в основе уста­новления одного, того же самого и постоянства смысла.

В этом плане полезно понятие Институционализации в том виде, как оно разработано Фуко: место регулярности, нормативности, которая направляет дискурс. Функциони­рование этой регулярности может быть оценено в днскурс- ном плане по тому движению, в результате которого сочле­няются метафора и парафраза. Метафора, являющаяся ус­ловием использования языка, говорит об использовании одного слова другим. Парафраза есть использование отлич­ного в том же самом, другого в первом. Повторение. Связь между метафорой и парафразой может дать нам широкий параметр «неисчерпаемости» смысла. Вертикальность (ин­тердискурс, повторяемое) одновременно фиксирует и раз­мывает любое начало.

Подчиненность предполагает повторение. Высказыва­ния повторяются, но есть и такие высказывания, которые прямо предназначены для повторения («Бразилия была от­крыта Педро Алварешем Кабралом», «На этой земле, что ни посади, все вырастет»), вернее, существуют высказыва­ния, которые входят в зону повторяемости и воспроизво­дятся при продуцировании дискурсов.

Эффект повторения достигается различными способа­ми. Например, говорение с «другим» с целью создания об­раза «себя» создает собственную традицию (я-всегда-уже) помимо своего образа (как должно быть). Пре-конструкт (уже-сказанное) в свою очередь производит взаимопонима­ние (демонтаж «другого»), концентрируя смыслы за один прием.

В этом и заключается коренной смысл институциона­лизации в речевой деятельности. Таким способом смысл приобретает «плоть» как смысл исторический, возникаю­щий в условиях напряженного отношения между фиксиро- ванностью и изменчивостью.

III. ЦИВИЛИЗАЦИЯ И КУЛЬТУРА

Как говорит Н. Элиас (Е 1 i a s 1973), понятие «циви­лизация» связано «с разнообразными данными: с уровнем технического развития, с правилами поведения в обществе, с развитием научного знания, с религиозными представле­ниями и обычаями» Однако если поразмыслить над общей функцией этого понятия, то мы откроем для себя нечто очень простое, а именно «выражение западного сознания, можно даже сказать, западное национальное чувство».

Мы, находясь по другую сторону Атлантического океа­на, можем задать вопрос, как эта общая функция «форми­рует», «моделирует» даже тех, кто не находится в центре распространения «цивилизации»?

Интересно отметить, что наряду с понятием цивилиза­ции существует другое понятие — «культура», — которое является отличительным признаком Запада. По мнению того же автора (там же), наблюдается различие в том, как используется понятие цивилизации, с одной стороны, фран­цузами и англичанами, с другой — немцами. Для первых это понятие является обобщением «национальной гордости, прогресса Запада и человечества вообще», для немцев же цивилизация означает нечто утилитарное, следовательно имеющее второстепенную значимость. При выражении гор­дости за свою цивилизацию и самобытность они использу­ют слово «культура».

На этом основании автор делает вывод, что понятие «цивилизация» даже несколько затушевывает различия между народами; в нем делается упор на том, что пользую­щиеся этим понятием ощущают его как общее всем людям или по крайней мере как должное бьипь таковым (курсив наш).

Это понятие является выражением самоудовлетворен­ности тех народов, чьи национальные границы и специфи­ческие особенности уже в течение многих веков ие ставятся под сомнение, поскольку они окончательно определены; это те народы, которые уже давным-давно вышли за пределы своих границ, осуществляя колонизаторскую деятельность.

Понятие «культура» не имеет оттенка подобного экс­пансионизма и соотносится с представлением о четких гра­ницах, о чем-то «внутреннем»; оно «отражает сознание нацин (в данном случае немецкой нации), которая вынуизде- на постоянно задавать себе вопрос, в чем заключается ее собственная специфичность, вынуждена непрерывно опре­делять и закреплять свои политические и духовные гра­ницы»

В европейской перспективе цивилизация связывается с идеей процесса, а культура — с идеей продукта

Отсюда становится понятным тот дух воинственности, который пронизывает понятие цивилизации. Отсюда кате­хизические устремления, религиозный универсализм («все» люди и т д.)

Разделение понятий «цивилизация»/«культура», будучи перенесенным в колониальный мир, как минимум порожда­ет одно противоречие. Попадая под действие императивов западной цивилизации (мы должны быть такими-то и такн- ми-то), мы становимся культурными существами, особенно когда упорствуем в своих отличиях, но тогда мы теряем возможность иметь собственную историю Ведь нас прини­мают во внимание при написании истории (истории коло­низации) в зависимости от того пространства, которое нам отводится в западной цивилизации.

Вернемся, однако, к проблеме идентичности.

Наша концепция (изложенная в различных работах, посвященных идентичности при контактировании) заклю­чается в том, что идентичность есть движение как в способе ее функционирования (между «я» и «другим»), так и в ее ис­торичности (становление, но также и множественность в со­временности и т.д.).

Кто есть бразилец? Где кончается индеец (в процессе контактов), португалец (в процессе колонизации), италья­нец (в миграционных процессах) и начинается бразилец? Существуют интересные ситуации, которые заслуживают нашего внимания при изучении пограничных случаев, в чем можно будет убедиться, прочитав эту книгу.

Европейцы конструируют нас как «других», но в то же время затемняют нашу сущность. Мы «другие», но «исклю­ченные» другие, без внутреннего подобия. Сами же евро­пейцы никогда не занимают позицию «других» по отноше­нию к нам Они всегда «в центре», если посмотреть на их дискурс открытий, который является необратимым дискур­сом. Для нас же они абсолютно «другие».

И наша позиция заключается в данном случае в том, чтобы не замыкаться в дискурсе, в котором дается «опреде­ление» бразильского, и не ограничиваться этим определе­нием (бразилец — это х илн у)-, мы должны относиться к этому дискурсу, определяющему бразильское, как к «симп­тому», как к такому дискурсу, который является конститу­тивным для процессов означивания, созидающих область воображаемого, которым руководствуется наше общество, означивая нас. Таким образом, мы стремимся постичь спо­соб производства того, что функционирует в качестве «оче- видностей» в нашем ощущении бразильскости, что предста­ет как «идеология».

Наша задача — говорить не о «конституировании идентичности», а скорее об области воображаемого, кото­рая конструируется для означивания бразильского. Мы хотим знать, какова концепция бразильского в соответству­ющих текстах и как эта концепция определяет исключение и фиксацию определенных смыслов, эффектов смысла, про­изводящих область воображаемого, в соответствии с кото­рой на бразильца ставится печать его происхождения, дей­ствительная на протяжении всей его истории: колониаль­ный дискурс. Мы хотим знать, что значит «подвергнуться» колонизации в дискурсе, который функционирует для того, чтобы эта печать стала внеисторичной и сущностной.

Это свидетельствует о том, что идеология не «возника­ет» словно по мановению волшебной палочки. У нее есть своя материальность, и именно дискурс является тем мес­том, где ее материальность становится для нас доступной.

Дискурсные процессы наделяют бразильца таким опре­делением, которое в свою очередь становится частью вооб­ражаемого функционирования бразильского общества.

Идеологический эффект — в колониальном духе — не рождается из ничего. Его специфической материальностью является дискурс

В данном случае мы хотим показать, как историческая детерминированность процессов производства смыслов по поводу бразильского обусловливает становление (и закреп­ление) связи колонизатор—колонизуемый Природа этой связи такова, что даже после окончания колониального пе­риода печать происхождения бразильца воспроизводится каждый раз, как возникают условия реализации (повтора) того же самого колониального дискурса.

Посмотрим, как эти эффекты возникают в результате взаимодействия между дискурсными формами: а) дискурс о нашей истории (о наших истоках) есть миссионерский дис­курс, который в свою очередь, попадая в зависимость от ре­лигии, приводит к этнографии, элиминируя историю; б) с другой стороны, даже при доминировании в нем дискурса познания дискурс о языках и названиях местностей, пред­метов и фактов является научным дискурсом, т е лингвис­тическим дискурсом.

При этом важным обстоятельством является то, что при разговоре о «наших» вещах всегда подчеркиваются их «особенности» (своеобразие).

Получается, что мы, бразильцы, своеобразны Но по сравнению с чем и кем мы своеобразны? По сравнению с имеющимся образцом, другим-европейцем. Дискурс о свое­образии есть дискурс культуры (где доминирует дискурс «цивилизации»), который помещает культуру вне истории.

Всегда получается так, что только у нас есть «другой» Наш другой — это португалец, итальянец, француз и т.д Поскольку для нас пишется такая история, в которой наша инаковость затушевывается, мы предстаем лишь в своем «своеобразии», у нас есть свои «особенности». Мы — это не конститутивный «другой», потому что мы не «есть» (ис­торические существа и т.д.).

В общем перед нами дискурс, в котором бразильское определяется в качестве конститутивного компонента (бес­конечно циркулирующих) процессов означивания области воображаемого, конституированной таким обществом, как наше. В этих условиях мы имеем не дискурс Бразилии, в котором получало бы свое определение бразильское, а дис­курс о Бразилии.

Каким же образом бразилец, втиснутый в рамки коло­ниального дискурса, может производить свои собственные смыслы?

IV. МОЛЧАНИЕ И СМЫСЛ

То, что не сказано, также имеет смысл. Это утвержде­ние было бы банально, если бы оно относилось только к не-сказанному, понимаемому как имплицитное, к тому, что не говорится, но что необходимым образом входит в состав сказанного (ср.: D и с г о t 1972).

Размышляя над этой проблемой, я постарался осмыс­лить другой аспект не-сказанного — молчание. Этот аспект обусловлен тем фактом, что речь есть политика3 и что вся­кая власть в своей символической деятельности прибегает к молчанию. Данное явление я назвал «политикой молча­ния», в которой, впрочем, можно выделить две формы про­цесса означивания:

а) конститутивное молчание, т е. та часть смысла, кото­рая необходимым образом приносится в жертву, заглушает­ся в речи. Любая речь обязательно о чем-то умалчивает.

Прекрасным примером является номинативная деятель­ность. всякое наименование очерчивает смысл названного, относя к не-смыслу все, что в нем не сказано;

б) локальное молчание типа порицания и т.п., это мол­чание имеет место тогда, когда запрещается хождение неко­торых смыслов, например при той или иной форме полити­ческого режима, в определенной социальной группе, при­надлежащей специфической форме общества, и т.п

Мы посвятили себя изучению различных форм молча­ния и умалчивания, ибо мы исходим из той предпосылки, что, как и речь, молчание не прозрачно и обладает множе­ственным смыслом (О г 1 a n d i 1989)

В данной исторической перспективе нашего дискурсно- го анализа дискурсов о Бразилии — или, что то же самое, анализа производства различных смыслов бразильскости — молчание представляется нам играющим центральную роль в исторической детерминации этих процессов означивания, которые мы стремимся выявить

Дискурс о Бразилии или отводит бразильцам то место, в котором они могут говорить, или вообще не дает им го­лоса, будь то коренные жители (индейцы) или бразильцы, сформировавшиеся на протяжении нашей истории Брази­лец не говорит, о нем говорят И подобно тому, как молчат о нем, так и он занимается означиванием молча, причем смыслы, производимые этой формой молчания, имеют не менее определяющий характер, чем «позитивная» речь, ко­торая принуждает себя выслушивать категорическим об­разом.

Но поскольку умолчание не говорит, его невозможно перевести в слова. Поэтому в нашей работе мы стремимся эксплицировать сами механизмы функционирования раз­личных процессов означивания, в которых используется (конституирующее их) умолчание Следует указать на то, что рассматриваемое нами умолчание имеет не только «не­гативный» аспект Умолчание существует В умолчании су­ществует смысл В умолчании присутствует история, по­скольку оно имеет смысл.

Мы, бразильцы, не производим дискурс открытий, мы заставляем других говорить за нас, и даже тогда, когда мы этого не делаем, мы имеем дело не с пустотой, а с умолча­нием, которое имеет свой смысл в зависимости от контекс­та, в котором оно производится Поэтому можно выделить три формы умолчания (О г 1 а п d i 1989);

а) основополагающее умолчание;

б) конститутивное умолчание,

в) локальное умолчание

Два последних вида умолчания являются составной частью того, что мы называем политикой умолчания, по­скольку они производят врезку (между сказанным и не-ска- занным) в своем способе означивания и тем самым вписы­ваются в область «возможности сказать» Основополагаю­щее умолчание не делает никакой врезки, оно имеет значе­ние само по себе И именно оно в конечном счете опреде­ляет политику умолчания, ибо само по себе означает, что «не-говоренне» имеет смысл, причем определенный смысл Поэтому именно основополагающее умолчание позволяет нам высказать принципиальное положение о том, что рече­вая деятельность есть политика

В перспективе нашего исследования не так важно знать то, о чем умалчивается, как то, что составляет суть речевой политики высказывается х, чтобы не говорить у Как это умалчивание об у в конечном счете начинает что-то обозна­чать в процессе говорения и заглушения смысла?

Номинативное молчание заставляет вмешиваться «ин­тердискурс» другого (европейца), заставляя нас означивать (хотим ли мы этого или нет) в рамках истории «их» смы­слов

Таким образом, умолчание участвует в работе памяти бразилец при означивании имеет в качестве памяти (облас­ти знания) «уже-сказанное» европейцами Такая «гетероген­ность» характерна для него с самого начала Его речь есть речь на основе памяти другого (европейца) «Родное» всту­пает в действие, предъявляя смыслы, как раз на пересече­нии вертикальности высказывания — которое конституи­руется в ином месте и в котором история распределяет «уже-сказанное» — с горизонтальностью процесса выска­зывания (формулирования его смыслов). Наш анализ мы помещаем именно в эту точку пересечения

Подобный способ рассмотрения взаимосвязи дискурсов приводит нас к двум ситуациям

а) с одной стороны, другой дискурс (в своей гомоген­ности) «взрывается», показывая, что в «этом» дискурсе есть другие дискурсы,

б) происходит возврат к черте, являющейся маркером рождения речь бразильца, когда она обращается к дискур­су открытия, редуцирует его до дискурса о том же смысле

Напряжение между этими двумя формами связи со смыслом или их сосуществование присутствует во всех ана­лизируемых нами текстах

Умолчание имеет дело с границами различных дискурс­ных формаций (ДФ), иными словами, говорение в своей со­вокупности определяется связями между различными Дф Каждая формация определяет, «что может и что должно быть сказано с определенной позиции в данных обстоятель­ствах» (Pecheux, Fuchs 1975)

Что касается политики умолчания — и, следовательно, «возможности говорения», — взаимодействие между раз­личными ДФ предстает как риторика антиимплицитного, т е говорится «х», чтобы умолчать об «у», последний, как мы уже сказали, есть нежелательный, отбрасываемый смысл, который можно было бы вписать в «другую» Дф Таким образом, «у» представляет собой не-сказанное, необ­ходимым образом исключенное из сказанного

Таким путем заглушаются смыслы, которых хотят из­бежать, смыслы, которые могли бы заставить функциони­ровать механизм означивания в «другой» ДФ Но молчание воздействует на границы ДФ, очерчивая тем самым грани­цы говорения Это происходит на двух уровнях 1) общая политика умолчания что надо не говорить, чтобы смочь что-то сказать (например, механизм номинации если я го­ворю «дикарь» в отношении индейца, то я не могу сказать о нем «гражданин»), 2) то, что цензура запрещает говорить из «возможно высказываемого» (т е из того, что определя­ется как таковое в социально-историческом плане, напри­мер, я не могу говорить о диктатуре при наличии дикта­туры)

Иными словами, механизм умалчивания есть процесс борьбы смыслов и удушения субъекта, поскольку это спо­соб запрещения субъекту переходить из одной ДФ в дру­гую, совершать перемещение во всей совокупности Дф При заглушении некоторых смыслов возникают зоны смыс­ла, а следовательно, и позиции субъекта, которые он не может занимать, которые становятся для него запретными В случае колониального дискурса колонизуемый субъ­ект не может занимать те дискурсные позиции (с их стату­тами и смыслами), которые занимает колонизатор Более того, именно позиции колонизатора определяют возмож­ные (и невозможные) позиции колонизуемого Таким обра­зом, его речь предопределяется позицией колонизатора


Но хотя, с одной стороны, умолчание служит для за­пуска механизма заглушения смысла, оно также способст­вует возникновению сопротивления. В той или иной речи (колонизатора) уже проявляется то, о чем не может гово­рить другой, и таким образом нам удается путем эксплици­рования процессов означивания учитывать в функциониро­вании речи «умалчиваемое» Для этого всегда необходимо следить за тем, что колонизатор не говорит, когда говорит х Именно такая процедура анализа позволила нам по­нять суть дискурсности, составившей объект нашего иссле­дования Этот аспект также является составной частью того, что мы называем историчностью текста

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Мы считаем, что «дискурсы о чем-либо» являются важнейшей формой институционализации смыслов Именно в «дискурсе о чем-либо» вырабатывается концепт полифонии Иными слова­ми, «дискурс о чем-либо» является важным местом организации различных голосов (дискурсов кого-либо) Так, дискурс о самбе, о кинематографе является составной частью формирования (ин­терпретации) смыслов дискурса самой самбы, самого кинемато­графа и т д То же происходит и с дискурсом о Бразилии (в сфере истории) Он организует и дисциплинирует память и редуцирует ее

Интердискурс соответствует «это-говорит», уже присутствующе­му здесь смыслу

3 Речь есть политика, потому что смысл всегда имеет направлен­ность, он всегда расщеплен


М Пеше





Рекомендуемые страницы:


Читайте также:



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-05; Просмотров: 597; Нарушение авторского права страницы


lektsia.com 2007 - 2021 год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! (0.027 с.) Главная | Обратная связь